Крест и Голгофа Бога и человека. Бог и человек распяты в вечности.

Бог существует в Себе и из Самого Себя. Человек, как существо тварное и конечное, может существовать только от Бога и в Боге. Человеческое бытие в каждое мгновение возможно только при поддержке Божьего могущества. Но Творец создал человека подобным Себе. Человек – венец творения, наделённый божественной свободой. В творении богоподобного существа проявляется наибольшее могущество и неограниченная свобода Бога.

Уподобив человека Себе Творец тем самым вручил ему ключи от Царства Небесного, отдал на человеческую волю судьбы всего мироздания. В этом беспредельная благость и любовь Божия, риск Бога и безмерная ответственность человека. И через это Бог восходит на Голгофу.

Бог – Первоначало, но с человеком Бог созидает такое начало, без которого Он уже не хочет и потому не может творить. С созданием человека Бог стал человечен, приобрёл новую предикативность, но не отождествился с самим предикатом, не утерял собственной субъективности. Творец вверил человеку судьбу всего творения и некоторым образом судьбу Самого Творца, но, тем не менее, не перестал быть Самим Собой.

Бог отдаёт Себя распятию по Своей воле, а не потому, что это стало необходимым для Него после падения человека. Распятый Бог призывает и человека принять свой Крест: вслед за Богом уничижиться, низринуться в глубины предвечного хаоса и пройти крестный путь спасения и преображения.

Бог в начале творения мира идёт на распятие потому, что созидание невиданного доселе есть страдание и мука рождения. В вечности человек сопричастен Божественному творению. В глубинах Божественной природы народилось со-действие человека и Бога. Человеческая судьба укоренена в Боге, а Божественный замысел о творении призван воплотить человек. Если человек берет на себя крест мира, то этим Бог предаёт Себя Кресту. Бог восходит на Голгофу потому, что человек распинается в мире. И поэтому «Бог стал человеком для того, чтобы человек мог стать Богом» (Афанасий Великий).

Христос в Гефсиманском саду. В.Д. Поленов. 1890-1900-е годы.

Еще до мира, на небе, душа человека ответила на Божественный призыв к творению и приняла муку Нового Рождения. Поэтому Бог воплотился в мире сем в образе человека, а не в камне и не в ангеле, на Кресте распинается и Бог, и человек. Предмирно Богочеловек принёс Себя в жертву, и потому в мире Христос распят. В крестных муках Спасителя богочеловеческое соучастие врывается в мир и становится судьбой Богочеловека. Судьба же Богочеловека в мире становится смыслом истории – как пути Бога к человеку и человека к Богу. Поэтому «Тайна искупления, тайна Голгофы есть внутренняя мистерия духа, она совершается в сокровенной глубине бытия. Голгофа есть внутренний момент духовной жизни, духовного пути, – прохождение всякой жизни через распятие, через жертву» (Н.А. Бердяев).

Итак, через творение мира Бог взошёл на Голгофу. В сотворчестве Богу человек всходит на Крест. На Голгофе Христос исполнил волю Отца. Принятием Креста человек принимает волю Триипостасного Бога.

Замысел Божий о мире изначально включал Христово Распятие. Но этим крестный подвиг не становится предопределённым звеном в миротворении. От Бога к человеку исходит призыв, но человек не детерминирован этим, а свободно принимает призвание. Крестные муки Бога и сораспятость человека этим мукам являются свободным актом соучастия. Христос по любви искупляет человеческие грехи и несёт Божественное бремя творения. Человек любя обращается к Распятому Богу с мольбой о прощении и принимает Крест сотворчества.

Человек и Бог распяты в мире

Нисхождение Бога в мир есть реализация предвечного Божественного замысла и является серединным актом творения. Христос пришёл разделить с человеком земное бремя, совместно принятое в вечности. И человек, и мир нуждаются в пришествии Божием по слабости и греховности своего естества. Никакого чисто мирского и чисто человеческого могущества и величия не хватило бы, чтобы на мгновение удержать мир в бытии. Бог присутствует в мире изначально, и потому Христос является в середине истории и в сердцевине мироздания – на Голгофе.

Чтобы родился Сын Человеческий, человечество должно было преодолеть тяжкий путь. Путь этот был и путём Бога в человеке, венцом которого является рождение Богочеловека. Венцом и началом нового пути. Поэтому Христос – сердцевина истории: «Без понятия страдающего человеческим страданием Бога – понятия, общего всем мистериям и духовным религиям древности, –вся история остаётся непонятной» (Ф. Шеллинг).

Достигшему меонических бездн, подавленному хаосом, забывшемуся и теряющему свой небесный облик человечеству является Христос и протягивает руку помощи с любовью и милосердием, состраданием и прощением. В Христе смысл, Логос мироздания непосредственно входит в мир. «Предвечный Бог делается становящимся Богом, приемлет в Себя и для Себя, в Свою собственную жизнь становление мира и, прежде всего, вводит сроки. Логос становится Иисусом, рождающимся, живущим и умирающим в определённом месте и времени» (прот. Сергий Булгаков).

Родился Иисус Христос потому и для того, чтобы каждый человек мог обрести в себе Бога и возродиться в Боге: «Как войдёт человек в Бога, если Бог не войдёт в человека?» (Ириней Лионский). Явление Бога во плоти указывает на богочеловеческую совместность в творении мира, призывает человека принять бремя соучастия во вселенском творчестве.

Христос пришёл в мир, в котором и человек пришелец. В страданиях, муке и греховности своего пути человек забывает Бога, но Бог в человеке, и Бог человека не забудет и не оставит. Христос протягивает руку грешникам – и последние становятся первыми, что значит – все падшие могут подняться. Во Христе – залог спасения всей твари. Крестный путь есть единственный путь преображения бытия. Поэтому Крест – Животворящий, а страдание Христа искупительно. 

Христос дал заповедь крестонесения: «Входите тесными вратами, потому что широки врата и пространен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими; потому что тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их» (Мф. 7, 13-14). Грех искупляется, потому что возможен он только при вхождении в тесные врата и узкий путь миротворения и в принятии невероятного его бремени. Зло не может иметь оправдания, в искуплении открывается источник Божественной силы изживания зла.

Милосердный Бог показывает распятием, что мировые страдания не бессмысленны. Зосима у Ф.М. Достоевского кланяется Мите Карамазову, и это есть поклонение человеческому страданию, в котором выражено признание его невероятного бремени. «Через Крест все условия греха становятся условиями спасения» (В.H. Лосский).

Виктор АКСЮЧИЦ

.

Крест и Голгофа Бога и человека. Христианская онтология Креста.

Ныне верующий христианин почти механически осеняет себя крестным знамением, забывая, что при этом происходит в бытии. Между тем, назначение человека – крестонесение. Жизнь – непрекращающееся распятие. Крест и Голгофа – начало и конец сущего. Мировая история – кровоточение ран Распинаемого Бога.

Бог явился в мир не властелином, но в облике смиренном и уничиженном, и Бог, как провинившийся раб, распят в мире. В этом не случайность, не прихоть и чья-то ошибка. Это вселенское событие и в нём – величайший смысл.

Искупление – освобождение от греховности, от рабства мира сего, от смерти – происходит не юридически. Распятие Христа – не долг, который платится Богом за тех, кто уже не может сам вырваться из сетей дьявола (как думали Ириней Лионский и Ориген). Это и не «Божественная хитрость», посредством которой «человеческая природа Христа служила приманкой дьяволу на крючке Его Божества» (как утверждал св. Григорий Нисский). Распятие не может быть приманкой, через которую «дьявол, покусившись на Существо, над Которым он не имел власти, лишился всяческой власти» (св. Григорий Нисский). И Христос не только Посредник, Крестом соединяющий человека с Богом. Все эти представления приоткрывают тайну Богораспятия, но к ним не может сводиться смысл Боговоплощения. Суть происходящего на Голгофе гораздо глубже и укоренена в вечной богочеловеческой связи.

Общепринятое утверждение, что Бог вслед за падением человека (хотя и во имя его спасения) уничижился до воплощения и умалился до крестных мук, – мало соответствует христианскому Откровению. В этом толковании под покровом смирения скрывается гордыня: признание, что человек пал, но уверенность в том, что Бог уничижается вслед за человеком и в результате его греховного проступка. Боговоплощение не может полностью зависеть от воли людей. Воплощение Бога не вызвано только греховностью человека, и распят Бог не вследствие наших житейских заблуждений.

Выход Христа с учениками с Тайной вечери в Гефсиманский сад. Н. Н. Ге. 1889 гг

Мир создан предвечно «драгоценною Кровию Христа как непорочного и чистого Агнца, предназначенного ещё прежде создания мира…» (1 Пет. 1, 19-20). Слово – это «Агнец, закланный от создания мира» (Откр. 13, 8). Крест Христов воздвигнут не на земле, а на небе. Онтология Креста укоренена в добытийных глубинах Божественной природы.

Распятие Бога произошло в недрах Его ещё до творения мира: «Крест Христов вписан в творение уже при самом его возникновении, и уже в его начальном акте мир призван к принятию в недра свои Божества» (прот. Сергий Булгаков). Бог прежде Распятия во времени самораспинается в вечности, на Голгофе это предвечное событие вошло в историю.

Таким образом, уничижение, умаление Бога, Его крестные муки предваряют мировую историю и, вместе с тем, полагают ей начало. Бог фактом творения мира идёт на Голгофу, земной Крест есть отражение Креста небесного. Человек же волен принять Распятие, либо отвергнуть его, сораспяться Богу, либо отказаться от бремени крестонесения. Человек соучаствует в крестной мистерии – таинстве Голгофы, но прежде на небе, чем на земле, в глубине своей и космической судьбы, а затем в эмпирической жизни.

Что же есть высшее откровение Божества – Самораспятие Бога, в чём предвечный смысл Богораспятия?

Бог, становясь Творцом, в Себе выделил лоно творения. Эта сфера целиком в Боге, поскольку вне Бога нет ничего, но она не есть Сам Бог. Самобытие Бога не разрушается и не ограничивается вновь выделяемой сферой. Бог, оставаясь Богом Абсолютным, допускает в Себе некий конечный процесс – рождение Нового Бытия. Не всё в этом лоне рождения приличествует Божественной сущности, что-то будет сопротивляться творческому акту Бога, но всё оно, тем не менее, внутри Божественного бытия. Оттого драма миротворения непосредственно переживается Богом. Во имя творения Нового Бытия Бог идёт на Распятие.

Первым актом творения (в начале) Господь создал в лоне рождения небо и землю. Наш мир есть соединение неба и земли, история мироздания начинается с момента соединения предельных полярностей. Поэтому история миротворения изначально болезненна и трагична.

Всё в этом мире пронизано Божиим присутствием, поскольку находится в Его лоне, но, тем не менее, ничто в этом мире, что от мира сего, не соприродно Богу. Бог-Творец, содержа творимый космос в Себе, Сам по Себе трансцендентен – иноположен миру. Таковые отношения Творца и творения раскрывает боговочеловечение – нисхождение Бога на землю.

Жизнь Бога есть вечная жизнь, в которой ничто не изменяется и не прибавляется, но в которой в ином измерении всё бесконечно меняется, либо способно измениться. Бог, оставаясь тождественным Себе, переживает бесконечное разнообразие состояний. Это абсолютная жизнь, динамика которой видится глазами мира сего как абсолютный покой. Вся полнота времён – от отсутствия времени до бесконечного и наискорейшего движения времени – содержится в Божественной жизни. Отсюда и полное наличие всего, и, в то же время, возможность возникновения нового. Только это и значит, что всё присуще Божеству, ничто из мыслимого не может быть отнято у Него. Действительно, всё – это значит покой и изменение, вечность и время, полнота и недостаточность, абсолютность и умаляемость.

Таковым открывается нам Бог Распятый. Полнота, исключающая неполноту, неполна. Не-бог не может быть вне Бога, ибо Бог – это всё. Но не-бог находится внутри Самого Бога. Бог включает и Самого Себя, и Собственное отрицание – то, что восстаёт на Бога. Оттого жизнь Богочеловека трагична, и от этого боль Богочеловека – таковым мы и видим Его на Кресте.

Виктор АКСЮЧИЦ
.

Заметки трагического оптимиста. Часть 16. Неотправленное письмо А.И.Солженицыну.

Произведения А.И. Солженицына во многом выстроили мою общественно политическую позицию, повлияли на осознание истории России. На каком-то этапе вступил во внутреннюю полемику с учителем. Я даже обратился к Александру Исаевичу с письмом, которое, конечно же, не было послано.

25.03.85.

Ваше слово изменило облик современного мира. Подспудно многое меняется и в России. Целые группы и слои тянутся к светлой и твердой истине – «жить не по лжи». Работа собирания памяти, культуры, нравственной определённости ведётся на разных уровнях подсоветской жизни. Людей движет не лозунг и не программа, а единый духовный порыв оздоровления. Бетон официальной идеологизированной культуры взрывают живые ростки освобождающейся мысли и пробуждающейся совести: писатели «деревенщики», учёные филологи и историки, философы и публицисты. Всё более тяготение к здоровым нашим истокам – православной русской культуре и истории.

Публицистика истинно русских писателей приобретает всё больший проповеднический нравственный накал. Виктор Астафьев в «Литературной газете», Валентин Распутин в «Советской культуре» формируют идеалы очищения от духовного дурмана. За пределами официозной культуры множество талантливых одиночек, по зову сердца собирающих зерна нашего духовного рассеяния, и по кирпичику восстанавливающих наш дом души. Пример энциклопедических изданий внутри страны и русской прессы за рубежом показывает, какие творческие силы кристаллизуются под спудом и только ждут возможности влиться с культуру.

Вместе с тем, всё – ещё в судорогах, надрыве и надломе. Оголяются традиционные российские расщепления и разрывы: интеллигенции и народа, творцов-тружеников и интеллигентской мещанской массы («образованщины»). Первые невнятные и мутные фразы возвращающегося религиозного сознания и национальной памяти зачастую принимаются за последнее слово и манят, как болотные огни псевдокультуры. Интеллигенция начинает говорить на религиозно чужом и чуждом языке (антропософия, буддизм, чань, современные синкретический и натуралистический мистицизм), и национально агрессивным тоном. На православное мировоззрение изнутри и снаружи ополчается антихристианская духовность. Патриотизм разрывается и дискредитируется национализмом. Волна современных западных соблазнов (позитивизм в умах, мещанское потребительство в быту). И во всем этом мутит воду властвующая идеология.

Измученный и спаиваемый трудовой народ «безмолвствует». У тела России ещё сохранились её трудовые члены. Везде, где только приоткрывается малейшая возможность, народ тянется к земле и к продуктивному труду. «Поправочная экономика» воспроизводит хоть какие-то кадры инициативного, ответственного труженика. Не искоренены, хотя и искажены древние национальные инстинкты: «нужен сильный хозяин», «своя власть хоть и плохая, но всё же своя». Современный русский трудовой народ ответственность за разгром и потраву готов переложить на кого-нибудь дальнего («виноваты евреи», «кормим африканских дармоедов», «американцы хотят войны») своим же отечественным властительным бандитам психологически народ готов простить, либо не вменить им вину и совместно продуктивно трудиться. В этом силен соблазн, но ведь и выход тоже только в этом: невозможно никакое восстановление во взаимной вражде, борьбе и истреблении. В освободившейся от идеологии России придётся работать бок о бок всем стоящим сегодня по разную сторону баррикад. Нащупать пути к общенациональному примирению может только нравственная совесть народа и её воспитатель – Церковь. В этом смысле деятельность о. Дмитрия Дудко является поистине провиденциальной, выражающей нравственный инстинкт православной души русского человека. Возрождение России возможно только во взаимном прощении и в соборном труде.

Безусловно, и в трудовом народе много тёмных и агрессивных стихий, приумноженных за годы идеологического господства. Естественный отбор коммунизма выбивал из жизни лучшие экземпляры человеческого рода. И здесь тоже огромное поле для очистительной нравственной работы.

Глубинные тектонические толчки потрясают и сам идеологический монолит – партию и структуру власти. Ближайшее время давно сдерживаемые изменения выльются в жизнь. И это, безусловно, откроет новые исторические перспективы. В общем, многое в России меняется, хотя ещё подспудно, но ещё более предстоит. Первые проблески возвращающегося сознания ещё в мареве полубредовых видений, принимаемых за реальность. Предстоящие духовные соблазны и искушения более тонки и потому не менее опасны.

Ваш голос слышен на весь мир, но принадлежит он России. Ваша гигантская работа должна увенчаться новым словом и прозвучать оно должно здесь, у подножия Русской Голгофы. Я так же, как и Вы, уверен, что Вы вернётесь в ближайшем будущем в Россию. В России – решаются сейчас судьбы мира. Оздоровить себя и дать перспективу современному миру Россия сможет только породив новую великую спасительную национально-религиозную идею. Формирование этой идеи невозможно без Вашего участия здесь. По отношению к этому новому слову все Ваши творческие подвиги окажутся долгим и трудны приуготовлением.

Но я не российский хилиаст и не утопист. Возрождение России не будет, конечно, явлением Царства Божьего на земле. Но это будет изживанием величайшего из человеческих духовных соблазнов. И этот опыт, безусловно, откроет перед человечеством, невиданные духовные горизонты. Они принадлежат будущим поколениям, но вручить им эти перспективы можем только мы. Поэтому в России Вы окажетесь не в торжестве, а для последних битв с духами небытия, терзающих душу её, и для опознания подстерегающих её новых соблазнов. Вы нужны здесь не мироправителям, а народу.

Виктор АКСЮЧИЦ

Синдром масонства

Давно распространено мнение, что тайные масонские ложи наполнены невидимыми сценаристами и режиссёрами мировых процессов. Масоны были, конечно, определённой исторической силой, иногда важной, как были ею многие объединения людей, интегрирующие их усилия (тайные общества древности, рыцарские ордены, религиозные ордены, секты, партии, производственные корпорации, финансовые группы…). Но не масонство является движущей силой истории. Если масонство правит миром, то оно не может оставаться абсолютно тайной организацией, – всякая реализованная тайная программа перестаёт быть тайной. (Что не исключает возможности тайных действий и таинственных событий, ограниченных пространством и временем). Либо же масонство действительно есть род организаций и обществ настолько таинственных, что они, чтобы не потерять своей таинственности, почти не соприкасаются с исторической материей. И поэтому масонство не может быть решающей силой истории. Но почему, в таком случае, широко распространена масонофобия, – убеждение в вездесущности и всемогуществе масонства? Ответ на этот вопрос придётся искать не в области истории, а в области человеческого сознания и психологии. В данном случае интересен не исторический, а философско-феноменологичекий аспект этого явления, то есть наиболее существенные черты, следствия из них и обобщения.

Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона в статье «Франкмасонстово» описывает как масонские ложи выросли из строительных товариществ, которые возникли в Германии в XII-XIII веках. «Возведение громадных церковных зданий длилось целые годы, в течение которых рабочие и художники, поселявшиеся близ построек… постепенно вступали в тесное общение. Эти сообщества с течением времени приняли однообразную организацию: были выработаны правила касательно отношений между членами, приёма новых товарищей, разрешения возникавших между сочленами споров и пр. Вместе с тем был установлен известный церемониал на разные случаи товарищеской жизни. Таким путём образовались строительные ложи, централизовавшиеся впоследствии в главных ложах. В строительных ложах ревниво оберегались от посторонних взоров правила архитектуры, числовая мистика (особенное значение придавалось числам 3, 5, 7 и 9), орнаментная символика и пр. Чтобы эти основы искусства не были разглашаемы, было запрещено заносить их на бумагу, вследствие чего появилась необходимость в символическом языке; последний являлся ещё и потому нужным, что в то время вообще мало кто умел писать; по этой же, по-видимому, причине ученикам не выдавались ремесленные свидетельства, но зато были введены изустные удостоверения в форме вопросов и ответов, а также тайные знаки». К началу XVIII века строительные товарищества в Англии и Германии пришли в упадок. «Тогда-то у некоторых английских просвещённых сторонних каменщиков зародилась мысль воспользоваться оболочкой строительных товариществ, являвшихся в некоторых отношениях филантропическими учреждениями, и, вдохнув в неё новую жизнь, создать новое дело всечеловеческой любви… Союз ставил себе задачей нравственно влиять на своих членов, что должно было быть достигнуто как дружеским единением братьев в ложах, так и возложением на масонов обязанности относиться друг к другу братски и вне стен ложи; кроме того, задачей союза было оказание материальной помощи нуждающимся членам». Так зародилась новая традиция, ставившая «целью нравственно облагораживать людей и объединять их на началах братской любви, равенства, взаимопомощи и верности». В таком виде масонские ложи быстро распространились среди элит европейских стран. Этому способствовал один из главных принципов масонства – лояльность к государству. Ложи утверждали также и веротерпимость, основанную на распространённом в ту эпоху религиозном индифферентизме: «Признано более соответственным обязывать их иметь единственно ту религию, в которой все люди согласны». Ложи привлекали и тем, что впитали интеллектуальные увлечения того времени: «Характернейшей чертой умственной жизни Европы в XVIII в. является мирное сожитие крупных научных завоеваний со стремлением овладеть тайнами мистических знаний. Химия и алхимия, астрономия и астрология, физика и магия, свобода религиозных убеждений и теософские бредни в странном сочетании совмещались даже в лучших тогдашних умах». В конечном итоге оболочка строительных товариществ оказалась очень удобной формой для синкретического отстоя наиболее модных интеллектуальных веяний каждой эпохи. С тех пор и повелось, что идеология менялась со временем, становилась различной у разных лож, но форма их оставалась неизменной.

Одним из системообразующих принципов масонских лож стала «тайна» и таинственность сами по себе. Поэтому, начиная с XIX века о масонстве «некаменщиков» достоверно известно только то, что о нём ничего достоверного не известно. Но в истории нет ничего тайного, что рано или поздно не стало бы явным. Поэтому кое-что определённое о масонстве сказать можно. Прежде всего, известно, что разные масонские ложи имели различные мировоззренческие установки. Так, были ложи либерального толка, но были и консервативного; были с социальной, политической ориентацией, а были сугубо мистические; были атеистические масонские движения, но были и религиозные, христианские и антихристианские. Большинство деятелей Великой Французской революции, например, были масонами. Но все цели и методы революции открыто декларировались властителями тогдашних умов. Сама революция была результатом столкновения вполне известных идей и социальных слоёв, а не выполнением какой-либо тайной доктрины масонского заговора. И здесь большинство масонов объединяли не идейные установки или мировоззренческие платформы, а слепое чувство приобщения к чему-то решающему, но таинственному. Конечно, тогдашнее масонство своей антихристианской направленностью воспитывало потенциальных ниспровергателей существующего положения вещей. Но ещё больше революционеры всех мастей использовали масонские организации для духовного разложения и революционного разрушения. Что и окрасило французские масонские ложи тех лет в революционный цвет. О том, насколько профанированной, социально и духовно бездейственной оказывается любая осознанная и реализованная масонская «тайна», показывает новая религия Французской революции – масонский культ Разума.

Известно, что многие декабристы были масонами. Но они вступали в масонские ложи, будучи уже убеждёнными заговорщиками, а не становились таковыми по тайному наущению тайной организации. Их цели и методы тоже вполне известны, а не таинственны. В то же время, масонами были не только враги империи, но и Александр I, и Сперанский, и Чаадаев, и какое-то время – Пушкин. То есть – и те, кто боролся, и те, с кем боролись, и те, кто не принимал в этом участия.  В наше время некоторые полагают, что революция 1917 года – дело рук в основном масонов, в то время как Сталин проводил прорусскую политику и боролся с жидо-масонами. Но компетентный Адольф Гитлер квалифицировал сталинизм как «жидовско-коммунистическое масонство». Надо признать, что масонские ложи различной ориентации играли некоторую историческую роль, но после первой мировой войны и русской революции их реальное влияние сошло на нет. Таким образом, в масонстве как целом нет общего мировоззренческого, идейного или идеологического основания. Но что, в таком случае, объединяло масонов в масонские ложи? Почему совершенно различные люди разных стран и эпох, с несхожими установками могут приобщать себя к организациям с единым названием – «масонские»?

Можно заметить, что за отсутствием общего содержания в масонстве наличествует неизменность форм. Масонство есть, прежде всего: 1) закрытая тайная организация, или общество, 2) которое имеет жёсткую тайную иерархию, 3) со строжайшей дисциплиной, покоящейся на неких тайных принципах и таинственных ритуалах 4) с тайными целями и методами деятельности. То есть организующим принципом масонства как такового являются тайна и таинственность сами по себе. Не столь важно, какое мировоззрение скрывается от глаз, но очень важно, чтобы оно было совершенно засекреченным. Причём, таинственность заходит в масонстве так далеко, что этим оно не только отгораживается от остального мира, но на этом выстраивается и структура масонской ложи. Большинство масонов принадлежит к низшим ступеням посвящения, при этом они никогда не смогут достигнуть высших ступеней, никогда не узнают главную тайну и, следовательно, основную скрытую цель ложи, хотя должны всецело и безоговорочно выполнять все указания для достижения этой цели. Абсолютное большинство вступающих в масонскую ложу никогда не узнает смысл существования своей организации. Это для большинства масонов (как и для не-масонов) тоже является тайной. Но, в отличие от простых смертных, рядовые масоны, не зная тайны, тем не менее, к ней приобщаются через разного рода таинственные инициации, посвящения, ритуалы, систему тайных знаков и символов. Все известные масонские ритуалы заимствованы из различных культов, при этом эти ритуалы настолько грубо несакральны, что кажутся пародией. Но они живучи, ибо отвечают неким глубинным запросам непросвещённой души: служат средством эмоциональной связи со сферой таинственного, не раскрывают тайны, но призваны формировать чувство приобщения к ней. Типичный психологический настрой рядового масона, в котором он сам вряд ли осознаёт, можно было бы выразить словами: я не знаю и не могу знать главную тайну ложи, но во мне растёт чувство приобщения к ней, и этого мне достаточно, более того, это-то мне и нужно.

Таким образом, несмотря на то, что организующий принцип масонства мог бы звучать, как абсурдный призыв пойти туда, неизвестно куда, и делать то, неизвестно что, именно это и является основным привлекающим началом масонства. Ибо феномен масонства способствует удовлетворению извечной потребности человека, во-первых, в приобщении к тайне и таинственному самим по себе, и, во-вторых – в приобщении к реальности, которая решает судьбы человека и мира. Связь с Высшей Реальностью и есть то, что называется религиозной потребностью человека. Неискоренимая и не удовлетворенная впрямую духовная религиозная потребность ищет обходных и потому искажённых форм удовлетворения. Веками христианская Церковь, плохо или хорошо, но выражала стремление европейского человека к тайне бытия и к её Источнику. С началом секуляризации и распространением атеистического мировоззрения в европейских элитах традиционная («простонародная») сакральность – Церковь – подменяется новой секуляризованной сакральностью – масонством. Не случайно процесс дехристианизации европейской цивилизации совпадает с появлением и ростом масонства. Очевидно, масонство – это форма болезни христианского сознания.

Неискоренимое ощущение, что всем в мире правит нечто таинственное, а также извечная потребность человека в приобщении к сверхъестественному – неуничтожимы и могут реализовываться в различных формах даже тогда, когда в обществе господствует атмосфера отрицания самого и самого сверхъестественного – Божественного. Поэтому феномен масонства и появляется в Европе с атеистической эпохи Просвещения как суррогат религиозности. Как бы ни декларировал человек безграничность своего познания и возможности освоения мира, он всегда чувствует, что за пределами познанного есть некая неведомая и непознаваемая (то есть принципиально тайная) сила, которая-то и является источником всего происходящего. У каждого человека в глубине души есть это ощущение, сознаёт он его или нет, признаёт или отрицает. Подсознание человека никогда не согласится с тем, к чему его приговаривает атеистическое и материалистическое мировоззрение: что он представляет собой конгломерат вечно текущей материи, который полностью и окончательно рассыплется после смерти; что такое же случайное и временное сцепление материи представляет собой и всё, что окружает человека, вплоть до вселенной в целом, которая погибнет полностью и окончательно, так же, как и всё в ней. Человек в глубине души никогда не согласится с абсолютной бессмысленностью своего существования, даже если сам себя настойчиво будет убеждать в бессмысленных мифах. Поэтому, чем настойчивей будет заглушаться в человеке религиозная потребность связи с Вечным и Таинственным Источником Бытия – с Богом, тем интенсивнее будут плодиться суррогаты религиозной веры.

Новоевропейский «культурный» и «цивилизованный» человек «знает», что существование Бога – недоказуемо, а все религиозные представления – недостоверны. Но, вместе с тем, его в глубине души не удовлетворяет вся «достоверность» современной науки и её плоды – научно-техническая цивилизация. Ему хочется приобщиться к чему-то запредельному и повлиять на законы развития природы и общества посредством каких-нибудь таинственных и мистических связей и действий. Масонство и является одной из форм реализации этой псевдорелигиозной потребности.

Вместе с тем, принадлежность к масонству даёт компенсацию потребности духовной и социально-политической активности. Человек как бы приобщается к таинственной мощной организации, невидимо влияющей на ход событий. Причём, чтобы ощущать себя в гуще истории и в центре принятия решений, достаточно только числиться масоном и выполнять таинственные ритуалы. Псевдомагизм масонских обрядов вытесняет необходимость какой-либо творческой активности человека в социальной сфере. Так человек удовлетворяет ещё одну свою неискоренимую потребность: снимает с себя бремя ответственности за историческое делание, при этом, будучи убеждённым, что он активно принимает в нём участие.

Следующей формообразующей мотивацией масонства является ощущение принадлежности к братству, объединённому борьбой за историческое торжество идеала, содержание которого в каждом конкретном случае может быть совершенно различным. Главное – это чувство приобщённости к сообществу борцов за истину и благо. Этому не мешает размытая идеология, а также сокрытие её большей части от рядовых членов масонской ложи. Напротив, неопределённость и таинственность идеалов только расширяет возможности для привлечения людей с различными взглядами. В глазах масонов ложи объединяют всех лучших, совершенных, истинно сориентированных людей. Сам факт принадлежности к масонской ложе, выполнение условных обрядов компенсируют необходимость духовного и нравственного самосовершенствования. Принадлежность к масонству наделяет и чувством уверенности в себе, ибо сложные критерии добра и зла, истины и лжи становятся ясными и простыми: истинным и добрым является всё, что исходит от масонской «братии», ложью и злом – всё, что находится вне и является антимасонским. Эмоциональное приобщение к «источнику истины» подавляет интеллектуальную самокритичность и вытесняет потребность в осознании духовных критериев, норм, идеалов самих по себе, в многотрудном соотнесении их с жизненной реальностью. Всё, наконец, становится доступным и ясным (хотя и непонятным вполне), ибо граница между добром и злом и есть граница, отделяющая масонов от остального человечества. Такого рода душевное облегчение притягивает к масонству множество сторонников.

Похожая «психология» сопутствует принадлежности к любой организации. Но масонство отличается от остальных человеческих объединений тем, что построено только на этих психологических мотивах. Если масонские массы вслепую рекрутируются подобными мотивами, то принципиальная непрозрачность предоставляет широчайшие возможности масонскому руководству реализовывать авантюристические амбиции разного рода.

Итак, масонство образуется не столько благодаря социально-политическим программам (которых может быть множество даже в рамках одной масонской организации, а может и вообще не быть), сколько некоей общей душевной потребностью. Поэтому это историческое явление можно назвать «синдромом масонства», который сочетает различные симптомы, имеющие общие механизмы возникновения, и который характеризует определённое болезненное состояние человеческого сознания. Механизм возникновения масонства – это психологическая установка на приобщение к сфере таинственного и к инстанции жизненно важных решений. Болезнями же сознания европейского человека являются секуляризация, тотальный натурализм и рационализм, патологически суживающие сознание, отрывающие от его духовных основ и порабощающие разного рода маниям.

Вместе с тем, синдром масонства поражает и не-масонов, мифы о масонах создаются в основном не-масонами. Ибо у многих людей перечисленные психологические мотивации складываются в потребность представлений о существовании неких тайных всемогущих организаций, правящих судьбами мира. Во-первых, не-масонам нужны масоны для того, чтобы оправдать свою интеллектуальную беспомощность и общественную пассивность и безответственность: если всё в мире решают масоны, то нам незачем напрягаться, чтобы думать и «суетиться». Представления о «мировом масонском заговоре» нужны людям, для которых религиозная вера становится прибежищем от жестокой и взыскательной жизни. Пытаясь войти в Церковь, они жизнь за её пределами оставляют во власть князя мира сего и его слуг, самой организованной фалангой которых и видятся масоны. Это по существу безрелигиозное сознание под религиозным обличием проецирует зло во вне: во всём виноваты не «мы», а «они». Настроенность на поиск тайных заговоров позволяет снять с себя духовную и нравственную ответственность за историческую и общественную пассивность. Источник и природа зла при этом мыслится натуралистически: мировым злом является некая группа людей, объединённая тайным заговором против человечества. Хотя, как уже говорилось, это невозможно по природе вещей, ибо всё таинственное перестаёт быть таковым в той степени, в которой оно «правит», то есть соприкасается с действительностью. То есть, либо полная таинственность, а значит и недейственность, либо могущество, а значит извольте демонстрировать своё могущество – тут не до таинственности. Представления о тайной организации с тайными задачами компенсируют потребность секуляризованного сознания не-масонов в таинственном.

Таким образом, масонофобия – оборотная сторона масонства – является одной из форм иллюзиосозидающего сознания – создал себе иллюзию, и на душе спокойнее. Современными формами магически-терапевтических иллюзий являются и преставления о «Галактическом Совете», который зрит на развитие человечества, периодически посылая пришельцев и «тарелки», будучи готовым на смертельном витке «откорректировать» земную цивилизацию. Этот диагноз можно установить и распространённому мнению о том, что планетой правит «мировое правительство», одной из акций которого является внедрение в России идентификационного кода. В подобных представлениях сказывается всё то же стремление снять с себя ответственность за исторические свершения и внушить себе «индульгенцию безгрешных».

Вместе с тем критика синдрома масонства не исключает того факта, что есть мировые силы, неосознанно либо сознательно стремящиеся причинить зло большинству человечества или России. Но все без исключения человеческие сообщества являют собой не воплощение добра и зла самих по себе, а борьбу жизненных интересов, в которых критерии светлого и тёмного переплетены. При этом в бесконечной борьбе всех против всех происходит непрерывная смена действующих субъектов, интересов, положений, состояний противоборствующих сил. Неизменными остаются только нормы добра и зла, через призму которых можно оценить конкретный исторический феномен или субъект.

Господствующее с Нового времени натуралистическое сознание (которое свойственно и многим верующим людям) не способно представить, что в мире дьявол с Богом борется, а линия разделения добра и зла проходит не между людьми, а по сердцам человеческим. Натуралистическое сознание не способно обнаруживать инфернальную духовность, обличать явных духов зла, но увлечённо ищет тайные человеческие организации, являющиеся центрами мирового зла, – при этом человек демонизируется, а зло натурализируется. Демонизация же тех или иных участников мировой борьбы искажает сознание и восприятие реальности, ложно ориентирует жизненную энергию на агрессию против своих, демобилизует перед лицом реально враждебных сил.

Виктор АКСЮЧИЦ

Жизненная драма Гоголя

Душа Николая Гоголя тянулась к Богу, а творческий взор был направлен на инфернальные сферы. Ему был дан талант видения духов зла – «кто-то незримый пишет передо мною могущественным жезлом». Николай Бердяев определил духовную трагедию писателя: «Он не реалист и не сатирик, как раньше думали. Он фантаст, изображающий не реальных людей, а элементарных злых духов, прежде всего духа лжи, овладевшего Россией. У него даже было слабое чувство реальности, и он неспособен был отличить правду от вымысла. Трагедия Гоголя была в том, что он никогда не мог увидеть и изобразить человеческий образ, образ Божий в человеке. И это его очень мучило. У него было сильное чувство демонических и магических сил… Гоголя мучило, что Россия одержима духами зла и лжи, что она полна рож и харь и трудно в ней найти человека. Ошибочно видеть в Гоголе сатирика. Он видел метафизическую глубину зла, а не только социальное её проявление. Более всего проникал Гоголь в духи лжи, терзающие Россию. Гоголь пережил религиозную драму. Он был подавлен тяжестью воспринимаемого им зла, он нигде не видел добра, не видел образа человека». Подобный дар – величайшее бремя крестонесения. В ранних произведениях Гоголь как бы оглядывается вокруг – и окружающий мир видится ему достаточно гармоничным. Позднее за предметностью он обнаруживает некую движущую силу. Когда же он углубляется в созерцание этой силы – содрогается: повсюду снуют невидимые бесы, но все живут так, будто ничего не происходит. Мировым балом правит сатана: празднества у Гоголя – это провал в преисподнюю, где всё раздваивается, смещается с оснований.

В «Вечерах на хуторе близ Диканьки» человек ещё сохраняет неустойчивое душевное равновесие в противостоянии чертовщине: Вакула подчиняет чёрта, казак отнимает у бесов грамоту, колдун из «Страшной мести» наказывается... В «Миргороде» выведен один из немногих положительных типов в русской литературе – Тарас Бульба. Но это фигура из героического прошлого, ушедшего в эпос, в былину. А в реальности торжествует пошлая обыденность в лице Ивана Ивановича и Ивана Никифоровича. Нечисть не только противостоит человеку, но и становится влиятельнейшей силой мира сего – дьявольской скукой, пошлостью, всепоглощающим унынием. Жизнь искривляется и течёт под наитием тёмной силы. Сказочные черти обретают человеческую плоть, становятся реальными характерами.

Последующее творчество Гоголя – это вопль ужаса от лицезрения духовного мора в России: «Уже душа в ней болит, и раздаётся крик её душевной болезни». За внешним благополучием идёт духовная брань: «Дивись, сын мой, ужасающему могуществу беса. Он во всё силится проникнуть: в наши дела, в наши мысли и даже в самоё вдохновение художника. Бесчисленны будут жертвы этого адского духа, живущего невидимо, без образа на земле. Это тот чёрный дух, который врывается к нам даже в минуту самых чистых и святых помышлений». Невидимые духи внедряются в жизнь, разлагая её изнутри. Об этом повесть «Нос». Какая-то часть тела, вполне уместная и незаменимая в своей изначальной функции, противоестественно отделяется от тела, пытается существовать самостоятельно, приобретает гипертрофированное значение, возвеличивается во мнении окружающих и самомнении, и, наконец, часть занимает по отношению к целому господствующее положение. Такова фабула повести – и такова формула идеомании: гипертрофирование частной функции, абсолютизация частного смысла, когда нечто частичное воспринимается как универсальное и безусловное. Глобальное идолопоклонство превращает жизнь в инфернальный подиум. Гоголь в образах фантастических описывает сюрреалистическое.

«Мёртвые души» – это не бытописание, не изображение типических характеров русской провинции, но обличение типов зла – людей, души которых смертельно поражены духовными бациллами. Творческое зрение Гоголя обнажает, а творческая фантазия развивает образы странных харь и морд не современных ему людей, а духов мирового зла, подступающих к России. Писатель – не реалист в привычном смысле слова и не сатирик, но он и не романтик, не фантаст. Его необычный взгляд на обыденную действительность объясняется не фантастичностью восприятия, а направленностью взора. Душа Гоголя жаждала гармонии. Гоголь-человек стремился к добру, но взгляду Гоголя-писателя открывались более всего маски зла. Как он ни мучился, не смог увидеть правду жизни, положительное в ней, не сумел явственно различить в жизни дух добра и света, хотя всеми силами стремился к этому. Рассудком понимал, а сердцем не чувствовал, не видел творческим оком. Поэтому он резонерствовал, когда его писательство выходило за пределы данного ему таланта. Когда он пытается оторвать взгляд от инфернальных явлений, его картину добра строит ум, но творческое сознание отказывает – отсюда ходульность его положительных персонажей и налёт дидактичности в его нравоучениях. Большинство читателей видело в его произведениях обличение социальных пороков, только немногие, в том числе он сам, – обличение пороков человеческой души. Гоголь не вполне осознавал религиозную миссию своего творческого дарования, ибо не вполне понимал его природу. Он не хотел принимать назначения своего трагического дарования, стремился быть пророком добра, проповедником, в то время как был пророком-обличителем нашествия духов мирового зла. Если творчество Достоевского – это духовный реализм, то Гоголя – духовный натурализм. Он предметно и детально описывает элементарных духов, терзающих Россию.

Со вселенской грустью смотрел писатель-мистик в будущее любимого Отечества. Знаменитая Русь-тройка вовсе не оптимистический образ: «Не так ли и ты, Русь, что бойкая необгонимая тройка несёшься? Дымом дымится под тобою дорога, гремят мосты, всё отстаёт и остаётся позади. Остановился поражённый Божьим чудом созерцатель: не молния ли это, сброшенная с неба? что значит это наводящее ужас движение? и что за неведомая сила заключена в сих неведомых светом конях? Эх, кони, кони, что за кони! Вихри ли сидят в ваших гривах? Чуткое ли ухо горит во всякой вашей жилке? Заслышали с вышины знакомую песню, дружно и разом напрягли медные груди и, почти не тронув копытами земли, превратились в одни вытянутые линии, летящие по воздуху, и мчится вся вдохновенная Богом!.. Русь, куда ж несёшься ты? дай ответ. Не даёт ответа. Чудным звоном заливается колокольчик…». Опередившая и поражающая всех тройка без седока и всадника наводит ужас. Движимая неведомой стихийной силой, чуткая к знакомым песням с высот, слитая в едином порыве оторванного от земли утопического полёта, вдохновляемая подмененными Божественными образами, слепо целеустремлённая, она не ведает, куда несётся. (Вместо традиционного на Руси набата или благовеста церковных колоколов чудным звоном заливается колокольчик – манит в неведомое: одно из значений слова «чудный» – «непонятный», «непостижимый»). Это не образ преображённой Родины, но апокалиптическое видение вихрей ложной духовности, которые обуревали Россию, и предощущение катастрофы в конце этого пути. Только с высоты Русской Голгофы XX века открылись бездны, в которые предстояло низринуться России-тройке.

В «Выбранных местах из переписки с друзьями» Гоголь пытался впрямую предупредить о нашествии духов небытия: «Диавол выступил уже без маски в мир. Дух гордости перестал уже являться в разных образах и пугать суеверных людей, он явился в собственном своём виде. Почуя, что признают его господство, он перестал уже и чиниться с людьми. С дерзким бесстыдством смеётся в глаза им же, его признающим; глупейшие законы даёт миру, какие доселе ещё никогда не давались, – и мир это видит и не смеет ослушаться. Что значит эта мода, ничтожная, незначащая, которую допустил вначале человек как мелочь, как невинное дело, и которая теперь, как полная хозяйка, уже стала распоряжаться в домах наших; выгоняя всё, что есть главнейшего и лучшего в человеке? Никто не боится преступать несколько раз в день первейшие и священнейшие законы Христа и между тем боится не исполнить её малейшего приказанья, дрожа перед нею как робкий мальчишка. Что значит, что даже и те, которые сами над нею смеются, пляшут, как лёгкие ветреники, под её дудку? Что значат эти так называемые бесчисленные приличия, которые стали сильней всяких коренных постановлений? Что значат эти странные власти, образовавшиеся мимо законных; – посторонние, побочные влияния? Что значит, что уже правят миром швеи, портные и ремесленники всякого рода, а Божии помазанники остались в стороне? Люди тёмные, никому не известные, не имеющие мыслей и чистосердечных убеждений, правят мнениями и мыслями умных людей, и газетный листок, признаваемый лживым всеми, становится нечувствительным законодателем его не уважающего человека. Что значат все незаконные эти законы, которые видимо, в виду всех, чертит исходящая снизу нечистая сила, – и мир это видит весь и, как очарованный, не смеет шевельнуться? Что за страшная насмешка над человечеством?» Гоголь обличает не современные ему формы жизни, ибо не было тогда в России и в помине странных властей, образовавшихся мимо законных, не правили миром швеи, портные и ремесленники всякого рода, а Божии помазанники не оставались в стороне. По конкретному поводу писатель обличает журналистику, диктующую общественное мнение (газетный листок, признаваемый лживым всеми), но в мистическом измерении он разоблачает инфернальных духов, пронизывающих общественную атмосферу, их незаконные законы. Носителями духовной заразы оказывается новое, внесословное сословие людей тёмных, никому не известных, не имеющих мыслей и чистосердечных убеждений. Гоголь опознал новые формы помутнения рода человеческого в самом их зачатке, но описал в сложившихся формах. Мнениями и мыслями умных людей уже во многом правят идейные маньяки, поэтому читающая публика не понимает прямых предостережений, остаётся равнодушной к тому, о чем вопиет писатель, более того, обвиняет его в несуразностях разного рода. Он так и остался непонятым и непонятным для современников. В мистическом плане многое в судьбе Гоголя было результатом мщения тех сил, которые ему удалось разоблачить.

Таким образом, духовное зрение Гоголя позволяло ему различать колыхания инфернальных теней явственнее, чем предметную реальность и дух добра. Он плохо ориентировался в реальной жизни и в людях, но отчётливо различал злых духов. В то время как никто не подозревал о нашествии тьмы в полдень жизни, он содрогался от ужаса увиденного: «Соотечественники, страшно… Стонет весь умирающий состав мой, чуя исполинские возрастания и плоды, которых семена мы сеяли в жизни, не прозревая и не слыша, какие страшилища от нас подымятся». Писатель считает долгом своей жизни предупредить об этом, но в отчаянии от всеобщего непонимания начинает сомневаться в реальности увиденного. Он ощущает свой непостижимый дар как бич судьбы, лишающий его душевной гармонии, всеми силам стремится к этой гармонии – и не обретает её. Гоголь чувствовал своё отличие от всех и страдал от этого. Но вместе с тем чувствовал собственное миссионерское и пророческое назначение. Тягостная роль пророка нарастающего зла ранила и искажала его душу. В самоощущении Гоголя возникает «один исполинский образ скуки, достигая с каждым днем неизмеримейшего роста… Черствее и черствее становится жизнь… Всё глухо, могила повсюду».

Гоголь взыскует защиты в вере, но не обладает сильным и ясным религиозным чувством, поэтому ищет властный авторитет, увлекаясь богослужением, постом, молитвой, церковными писаниями. Наконец, отдаётся во власть радикально настроенного священника, который был человеком ограниченным. Протоиерея Матфея Константиновского Гоголь воспринимал как Богом данного исповедника. Суровый отец Матфей резко осудил «Переписку с друзьями» – в светском сочинении неприемлемо рассуждать о религиозных вопросах. Более того, священник принуждал Гоголя оставить литературные занятия – как отступление от «закона Христа», всячески обличал и запугивал небесной карой, требовал от него «уклониться от мира», оставить мирскую суету и уйти в монастырь, где «искать внутреннего умиротворения и очищения своей совести». Он внушил Гоголю, что в художественном творчестве тот воспроизводит чудовищ, что это не православная позиция, поэтому он должен отказаться от литературных занятий и во имя собственного совершенствования посвятить себя монашеским подвигам.

Христианская вера очищает душу, но не выжигает творческую гениальность. Напротив, искренняя воцерковлённость развивает и углубляет таланты человека, требует исполнения своей творческой миссии (не зарывать свои таланты в землю). Реализация творческих дарований для христианина есть религиозное служение. Различные служения дополняют друг друга в соборном единстве. Поэтому для одних спасение только в монастыре, в молитвенном подвиге, для других спасение в реализации их творческой гениальности. Гоголь искренне доверился строгим наставлениям отца Матфея. Несомненно, что драма последних лет жизни и сожжение второго тома «Мёртвых душ» во многом объясняются роковым влиянием прямодушного, но ограниченного священника, который был неспособен оценить глубинные духовные поиски в творчестве гения. Гоголь пытался оградиться духовными латами, но аскетизм его был надрывен и самоубийствен, поэтому лишил его творческой воли. В результате он творчески оскопляет себя – отказывается от своего дарования, но не обретает защищенности от грозного мщения духов. В этом душевный разлом, истоки религиозной и творческой драмы Гоголя.

Виктор АКСЮЧИЦ

Становление русского мировоззрения (до XVI века). Часть II. Духовное рождение.

Крещение Руси в Православие ознаменовало пробуждение русского духа, было первым актом самосознания народа. В духовном выборе вполне оформился русский народ, объединивший племена восточных славян. Национальный генотип (природные черты характера, данные от рождения) избрал родственный себе культурный религиозный архетип. Очевидно, некоторые религиозные представления язычников-славян были близки или, во всяком случае, бытийно не противостояли основным христианским истинам: тенденция единобожия в представлениях о главном боге («Они (славяне и анты) считают, что один только бог, творец молний, является владыкой над всеми» – Прокопий Кесарийский), многочисленные символы падения в грех – грехопадения, прообраз искупительной жертвы и даже воскресения – жертвоприношение божества, которое затем оживало.

Крещение Руси исторически продемонстрировало чудо христианского преображения человека и народа православной верой. Язычество культивировало в человеке природные силы и страсти, – в жизни добивается успеха и побеждает тот, кто более раскрепостит в себе именно природные стихии. В этом смысле князь Владимир был типичным язычником. Есть сведения, что Владимир по скандинавским и славянским традициям приносил человеческие жертвоприношения, убивая захваченных пленников. Захватив перешедший на сторону Киева Полоцк, князь Владимир перебил семью правителя города князя Рогволода. Княжна Рогнеда отказала Владимиру на сватовство ибо считала недопустимым выйти замуж за сына наложницы, коим был Владимир. Её слова «не хочу розути робичича» («не хочу разувать раба») согласно славянскому обычаю разувания супруга сильно унизили Владимира. В результате он изнасиловал княжну на глазах родителей, убил отца и двух братьев, затем насильно взял её в жёны. В Родне Владимир заманил Ярополка на переговоры, где два варяга «подняли его мечами под пазухи». Беременную жену Ярополка Владимир взял в наложницы. Повесть временных лет  передаёт образ жизни Владимира до крещения: «был великим распутником… Был же Владимир побеждён похотью, и были у него жены […], а наложниц было у него 300 в Вышгороде, 300 в Белгороде и 200 на Берестове, в сельце, которое называют сейчас Берестовое. И был он ненасытен в блуде, приводя к себе замужних женщин и растляя девиц». Владимир сделал наложницей вдову своего брата Ярополка, греческую монахиню, похищенную Святославом во время одного из походов. Кроме этого он состоял в нескольких официальных языческих браках, помимо Рогнеды с «чехиней» и «болгарыней». После крещения князь освободил от супружеских обязанностей всех бывших языческих жён. Рогнеде он предложил выбрать мужа, но она отказалась и приняла монашеский постриг.

Став князем киевским Владимир для противостояния распространявшейся в Киевской Руси христианской веры предпринял реформы языческого культа: воздвиг в Киеве капище с идолами шести главных богов славянского язычества (Перуна, Хорса, Даждьбога, Стрибога, Семаргла и Мокоши, без Велеса). Во время гонений в Киеве погибли одни из первых христианских мучеников на Руси — варяги Фёдор и Иоанн. Но «смотр» языческих богов не удовлетворил князя Владимира, и «пятибожие киевского княжеского пантеона» (Б.А. Рыбаков) прижилось ненадолго. Вместе с тем, духовный выбор русского князя пробивался через языческую стихию и проявлялся в рецидивах языческой природной мощи. Согласно летописи, в 987 году Владимир на совете бояр принял решение о крещении «по закону греческому». В следующем 988 году он захватил Корсунь (Херсонес в Крыму) и потребовал в жёны сестру византийских императоров Василия II и Константина VIII Анну, угрожая в противном случае пойти на Константинополь. Императоры согласились, потребовав в свою очередь крещения князя, чтобы сестра вышла за единоверца. Получив согласие Владимира, византийцы прислали в Корсунь Анну со священниками. Владимир вместе со своей дружиной прошёл обряд крещения, после чего совершил церемонию бракосочетания и вернулся в Киев, где сразу же повелел опрокинуть языческие идолы.

Закономерно, что в былинах князь известен под именем Владимира Красно Солнышко, «ласкового князя Владимира». Ибо князь Владимир оказался выразителем духовного состояния и преображения своего народа: «Гостеприимный, общительный, веселый, несмотря на свои увлечения, насквозь проникнутый славянским благодушием, Великий Князь Владимир начинает чувствовать пустоту исповедуемого им язычества и стремление к чему-то новому, лучшему, способному удовлетворить душевную жажду, хотя для него и не ясную. На его зов стекаются миссионеры от разных религий; он свободно обсуживает, совещаясь со своими приближенными, излагаемые перед ним учения, посылает доверенных лиц исследовать характер этих религий на месте и, убедившись этим путём свободного исследования в превосходстве православия, принимает его. За ним, почти без сопротивления, принимает его весь русский народ. Процесс, который происходил в душе князя, был только повторением, более определённым и сознательным, того, что смутно передумала и прочувствовала вся тогдашняя Русь. Ибо этим только и можно объяснить отсутствие сопротивления столь коренному нововведению» (Н.Я. Данилевский).

Христианство предлагало обуздание плоти, любовь, справедливость, сострадание. Князь Владимир после крещения распустил свой великий «гарем», проявил себя как добрый и справедливы властитель. Он отменил смертную казнь, но вынужден был её вернуть по благословения священства, ибо в данном случае доброта оказалось во зло – послужила росту преступности. В правление Владимира на Руси распространяется грамотность. Некоторые реформы проводились вполне насильственно: «Посылал он собирать у лучших людей детей и отдавать их в обучение книжное. Матери же детей этих плакали о них; ибо не утвердились ещё они в вере и плакали о них как о мёртвых». Учителями были византийцы, болгары, в том числе учившиеся на Афоне. Через поколение на Руси выросли замечательные мастера слова и знатоки литературы, такие, как митрополит Иларион. При Владимире начинается масштабное каменное строительство, заложено множество новых городов. Киевлян Владимир щедро угощал на пирах каждое воскресенье: «И повелел снарядить телеги и, положив на них хлебы, мясо, рыбы, овощи различные, мед в бочках, а в других квас, развозить по городу, спрашивая: „Где больной или нищий, не могущий ходить?“ И тем раздавать все, что им нужно». Особое внимание оказывал дружине, с которой советовался о делах государственных и военных, ни в чём ей не отказывал: «Серебром и золотом не найду себе дружины, а с дружиною добуду серебро и золото, как дед мой и отец мой с дружиною доискались золота и серебра». Предание о том, что ислам не был принят по определению князя: «Руси есть веселие пити, не можем без того быти» – свидетельствует не о распространении на Руси пьянства, а о невозможности отказаться от культа княжеского пира с дружиной. После тяжёлых походов, в которых жизнь и смерть зависели от преданности друг другу, князь на пиру выказывал любовь и доверие своим дружинникам, решая с ними государственные задачи.

Духовная жажда принудила русских людей обратить взор на православную религию: с одной стороны, новая вера и культура не требовали радикального разрушения традиционного порядка жизни, то есть изначально были глубинно родственны; с другой, новая вера задавала идеалы, которых уже взыскует народная душа. Более всего пленили славянскую душу христианская духовность, христианские добродетели и представления о прекрасном. Историки открывают всё более фактов близости ранней русской религиозности христианству, но сам факт невиданно гармоничного принятия христианства на Руси уже свидетельствует, что русское язычество – это своего рода русский Старый Завет: путь народа к истинному Богу.

Описание у Нестора-летописца знакомства княжеских посланников с византийской религиозностью преисполнено сильнейших чувств радости, ликования, восторга от встречи с невиданно прекрасным и возвышенным, но вместе с тем едино-природно притягательным: «Они же были в восхищении, удивлялись и хвалили их службу…» Они же сказали: «Ходили-де к болгарам, смотрели, как они молятся в храме, т.е. в мечети, стоят там без пояса; сделав поклон, сядет и глядит туда и сюда, как бешеный, и нет в них веселья, только печаль и смрад великий. Не добр закон их, и пришли мы к немцам, и видели в храмах их различную службу, но красоты не видели никакой. И пришли мы в Греческую землю, и ввели нас туда, где служат они Богу своему, и не знали – на небе или на земле мы; ибо нет на земле такого зрелища и красоты такой и не знаем, как и рассказать об этом. Знаем мы только, что пребывает там Бог с людьми, и служба их лучше, чем во всех других странах; не можем мы забыть красоты той, ибо каждый человек, если вкусит сладкого, не возьмет потом горького; так и мы не можем уже здесь пребывать в язычестве». Больше всего народы разнятся ощущениями и чувствами: то, что для одних приятно и притягательно, для других отвратно, для одних – сладко, для других – горько; то, что для одних возвышенно, для других – смрад великий. Знаменательно, что именно в греческом храме русские посланники испытали нравственный, эстетический и умственный восторг от встречи с подлинным Богом – уже опознанным, своим Богом, иначе откуда им судить, что есть красота и что пребывает там Бог с людьми. «Здесь именно обнаружилось всего яснее какое-то внутреннее сродство между византийской сущностью и славянским духом – сродство достаточно сильное, чтобы притянуть последнего к первой», – заметил в XIX веке европейский исследователь Г. Рюккерт.

Об этом пишет и современный учёный И.Р. Шафаревич: «Христианство было воспринято как нечто в своей основе близкое… Поражает, как ничтожны были трения, возникшие в связи с принятием христианства на Руси. Ведь нет же оснований считать наших предков какими-то пассивными, равнодушными людьми: насильственной христианизации они, вероятно, сопротивлялись бы восстаниями, как их потомки – разрушению церквей в советское время… А мы читаем о столкновениях в Новгороде, продолжавшихся три (!) дня. Или о столкновении княжеской власти со жречеством старой религии, произошедшем из-за того, что во время неурожая волхвы инициировали “охоту на ведьм”, вдохновляли убийства старух, по их мнению – виновниц неурожая. Летопись говорит и о случаях, когда “мужи княжьи” пытались защитить волхвов, сожжённых народом… Никакое пристрастное описание не может скрыть крупного социального конфликта: оно будет его лишь по-своему истолковывать… Поразительно, что такой грандиозный духовный переворот не вызвал глубокого раскола в народе».

Племена Киевской Руси обрели общность и чувство исторического предназначения благодаря обращению в христианство. Окраинные народы через христианизацию усваивали византийские и киевские культурные традиции. «Славянский язык становился общепринятым языком письменности и богослужения, постепенно вытесняя исконные финно-угорские языки с Русского Севера на окраины: на запад в Финляндию и Эстонию и на восток вдоль Волги – в Мордовию и к черемисам» (Д.Х. Биллингтон). При этом различные формы языческого мировоззрения по-разному, но вполне мирно соприкасались с христианством: «Многие верования, ритуалы, обычаи, связанные с язычеством, Церковь осуждала – но она их прощала. Другие же она восприняла как средства для выражения своих истин, как некий язык. Храмы часто воздвигались на месте языческих капищ – тем самым перенимая и какие-то их функции. Православные святые сливались с языческими божествами, занимая ту же “психологическую нишу” (Перун – Илья и Георгий, Велес – Влас и Николай и т.д.). В народе было, например, распространено покаяние Земле (за то, что её грудь рвали бороной) и исповедь Земле. Церковь осуждала исповедь Земле (в тех делах, исповедоваться в которых надлежало духовнику; это было связано и с тем, что в некоторых ересях – жидовствующих, стригольников – исповедь Земле заменяла церковную). Но с другой стороны, Церковь принимала отношение к Земле как священному существу женского пола – мужчина, лежавший брюхом на земле (т.е. в непристойной позе), подлежал епитимье… Многие древние ритуалы органически вошли в церковную жизнь: окропление скотины св. водой на Никольщину, молебны на поле. Большая часть ритуалов явно распадалась на две части – одна совершалась в церкви, другая имела более древний характер: венчание – свадьба, крещение – крестины, отпевание – поминки и т.д.» (И.Р. Шафаревич).

Народ входил в христианский космос, по-бытовому располагая в нём вековечные религиозные представления, привязанности, привычные ритуалы, годичные праздники. В народной религиозности языческая плоть вполне органично облекалась христианской духовностью, хотя и не без драматических коллизий. Буйный языческий темперамент подвергался суровому укрощению: святые аскеты Киево-Печерского монастыря замуровывали себя в пещерах, закапывали себя в землю, изнуряли себя голодом, истязали своё тело пытками во имя освобождения от телесных страстей и воспарения к Новому Небу – заоблачной выси христианской духовности. Всецелая любовь к новому духу диктовала радикальное отвержение, почти умерщвление тела в борьбе с плотскими страстями и стихиями. Но между крайностями двоеверия и яростного аскетизма формировались русская православная традиция преображения плоти духом, носителями которой и были святые на Руси. «Таким образом, в Великой Руси имело место не столько двоеверие, сколько постоянное проникновение первобытного анимизма в развивающуюся христианскую культуру. Анимистическое восприятие природы гармонично сочеталось с православным отношением к истории в весеннем празднике Пасхи, который вызывал особое воодушевление на Русском Севере» (Д.Х. Биллингтон).

В природе взаимодействия на Руси христианства и темпераментного языческого характера во многом кроется загадка «бессловесных веков». Взаимопроникновение природного генотипа и культурного архетипа проходило веками, в результате чего сложились и существовали параллельно две культуры. Христианская – дневная культура одаряла грандиозным духовным космосом христианского эллинизма, её носителями были церковные и светские образованные слои. Языческая – ночная культура долго сохранялась в простонародных слоях, сосуществуя с христианской, что не могло проходить без определённых противоречий. «Язычество не отрицательная величина. Оно представляет собой определённую культурную ценность, которая с принятием христианства не обесценивается, а поднимается на высоту иного миропонимания. Есть такие слова в одном из псалмов: “Всякое дыхание да хвалит Господа…”. Языческое представление о “всяком дыхании” поднято здесь на недосягаемую для язычества ступень… В крестьянской среде христианство распространилось очень быстро. И это невозможно было при помощи меча, но возможно при помощи самого язычества, которое христианизировалось и делало понятным христианство. Смерды видели в христианстве как бы продолжение своего язычества. Но открывались новые горизонты, и они эти горизонты готовы были принять» (Д.С. Лихачёв).

Ночная культура представляла собой смешение христианских представлений с преломленными через них языческими образами. В результате сложились некоторые специфические для Руси типические образы, которые считаются христианскими, но отсутствуют в других христианских конфессиях и даже в других православных культурах. «Совместив хронологически многие языческие праздники с христианскими, народ перенёс веками складывавшиеся формы языческого культового действа, выражавшие какие-то глубинные сущностные архетипы народного сознания, на христианские праздники, наполнив их своим, славянским содержанием, которое теперь сохранялось практически только на уровне своеобразной обрядовой эстетики… Древние формы выражения ритуальной духовности представлялись не менее значимыми и органичными, чем формы православного культа, и на практике они объединялись в самых причудливых сочетаниях» (В.В. Бычков). Генетически русский характер склонен более к стихийному воображению, чем к рациональному осмыслению. Яркая, талантливая славянская душа наделена воображением, сильным эстетическим восприятием, мечтательностью, но ей мало свойственна интеллектуальная аскеза и дисциплина. Дневная культура – это культура духа, высокого ума. Ночная культура – это культура воображения, мечтания, это более душевная культура.

Веками дневная культура овладевала ночной культурой. Христианизация Руси проходила невероятно динамично: уже через сто лет в стране было большое количество храмов, христиански просвещённый ведущий слой. Но стихия языческой души – мифологических образов, языческих представлений о мире, воображения – одухотворялась и христианизировалась достаточно долго. В результате складывались разнообразные синкретические представления. Подобное было у всех народов, принявших христианство. Специфика русской христианизации в том, что языческие стихии не выжигались насильственно, как у европейских народов, а достаточно органично сосуществовали в преображённом виде с христианским космосом. Многие бытовые христианские представления у русских имеют языческий источник, различные славянские племена вносили свою мифологию, поэтому достаточно разнятся религиозные обычаи в различных областях России. Так сложилась своеобразная – нерационалистическая цивилизация, отличающаяся от западноевропейской большей душевностью, а в сфере мысли – большей художественностью и образностью.

Виктор АКСЮЧИЦ