ГАСТАРБАЙТЕРИЗАЦИЯ РОССИИ

 

«Трудовая миграция» более всего выгодна врагам России. Теперь это уже вопрос не только хищнических прибылей и коррупции, а вопрос национального предательства.

Даже во время войны незыблемы многие зловредные либеральные принципы российской внутренней политики. Ничего не изменилось с тех пор как в 2013 году на заседании Совместной комиссии РПЦ и Федеральной миграционной службы обсуждались вопросы работы с трудовыми мигрантами: курсы русского языка и списка фильмов о культуре России… Это дискуссия о том, какие костыли были бы полезны для тяжелобольного человека, в то время, когда не обсуждаются причины и диагноз самой болезни, не приняты меры защиты.

Миграционная ситуация в России вызвана «геополитической катастрофой» – разрушением Советского Союза. Эта болезнь искусственно обостряется и угрожает не только национальной безопасности России, но и существованию русской цивилизации. Властные лица и либеральные СМИ убеждают нас, что иммигранты необходимы для восполнения недостающей рабочей силы и для увеличения численности населения страны. Не обсуждается главная проблема: что произойдет со страной, из которой выдавливаются образованные и деловые представители коренного населения (эмиграция), и в то же время всасываются массы необразованных и цивилизационно чуждых иммигрантов!? То есть, властный          слой не озабочен тем, кто будет жить в тысячелетней России через десятки лет. При такой политике, подобно полумесяцу на храме Святой Софии и подобно угрозе реализации во Франции антиутопии «Мечеть Парижской Богоматери», в России маячит «мечеть Христа Спасителя»… Это ли не вожделенная мечта мировой русофобии?

Аргументы о необходимости иммиграции для увеличения численности трудоспособного населения являются блефом. Иммигранты выполняют роль штрейкбрехеров, лишающих трудоустройства населения малых городов и посёлков России, безработица в которых значительно больше официально признанной. Очевидно, что наша молодёжь и трудоспособные взрослые не могут обеспечить свои семьи той заработной платой, за которую с энтузиазмом работают мигранты. Соответственно, в наших моногородах и посёлках растут сопутствующие безработицу разложение жизненного уклада, преступность, алкоголизм, наркомания… При этом не создаются механизмы привлечения их для работы в тех местах, где есть необходимость в рабочей силе, для предоставления жилья, средств к существованию, социально-профессиональной мобильности, изменения социального статуса, то есть улучшения жизненного положения в большинстве своем русского населения.

Массы гастарбайтеров строителей и дворников в Москве получают заниженную заработную плату. При этом коммерсанты получают сверхприбыль, а чиновничество - коррупционную ренту. Очевидно, что на реальный фонд заработной платы на работу в Москву реально было бы привлечь безработных из российской глубинки, – хотя бы вахтовым методом.

Таким образом, мигрантов в Россию влекут шкурные интересы влиятельных групп правящего слоя.

До недавнего времени понятие «этнической преступности» фактически было запретным.  Под давлением угрожающей статистики и борьбы общественности признана миграционная преступность, когда в Москве большая часть ограблений, изнасилований и убийств совершается мигрантами. По существу же можно говорить о перманентном терроризме против коренного населения. Наличие же «спящих» группировок боевиков иммигрантов вообще вне поля зрения общественности и силовиков… При этом, все предлагаемые меры ужесточения борьбы с нелегальной миграцией – паллиативы, то есть полумеры, не решающие проблемы. Во многом в следствии коррумпированности чиновничества и силовых структур.

А в это время среднеазиатские государства, которые получают из России огромный доход от мигрантов, будучи как бы нашими союзниками, ВО ВРЕМЯ ВОЙНЫ Запада с Россией проводят военные учения с США и делятся вооружением с Украиной…

РАССТРЕЛ ДОМА СОВЕТОВ. Октябрь 1993 г.

 

Усилия по скоротечному созданию социально-политической опоры режима оказались малоэффективными, поэтому страна втягивается в очередной революционный период – «конституционной реформы». Сверхзадача расстрела парламента России в октябре 1993 года – разгромить оппозицию и придать вид законности сложившемуся режиму: навязанная Конституция 1993 года наделяла «гаранта демократии» неограниченными полномочиями для защиты правящего слоя.

Трагические события октября 1993 года многим омыли взор. Перед расстрелом 4 октября десятки депутатов крестил в осаждённом Доме Советов протоиерей Алексей Злобин, – он был секретарём комитета Верховного Совета по свободе совести. Время способствует осознанию событий – на расстоянии затухают страсти. Кто-то одумался, когда обнажилось сокрытое. Годовщина трагедии обязывает к её объективному осмыслению.

Прежде всего, о причинах переворота. Его сторонники до сих пор утверждают, что народные депутаты РФ были избраны при коммунистическом Советском Союзе, поэтому их деятельность в независимой России была по существу не законна и они подлежали роспуску. На это можно указать, что и Ельцин тоже был избран президентом республики в составе СССР, а не как президент независимой страны. Далее всё время говорится, что российский парламент мешал реформам президента. В то время как, напротив, Съезд избрал Ельцина Председателем Верховного Совета, выведя его из политического небытия. Затем Съезд принял закон о введении поста президента и выдвинул Ельцина кандидатом в президенты. После чего парламент предоставил президенту чрезвычайные полномочия для проведения реформ. То есть, Ельцин как политический лидер состоялся только благодаря поддержке парламента и получил карт-бланш для благотворных преобразований. Только после того, как президент использовал свои чрезвычайные полномочиями не во благо страны: разрушил Союзное государство и развалил экономику, обездолил большинство жителей радикальными реформами, – парламентское большинство вынуждено было уйти в оппозицию «реформам». Именно крах реформ вынудил ельцинский режим пойти на силовой переворот, чтобы уничтожить мощную оппозицию в лице высшего органа государственной власти страны (каковым был Съезд народных депутатов), добиться безнаказанности и навязать стране жёстко авторитарный режим, защищающий новый правящий слой и компрадорский номеклатурно-олигархичекий капитализм.

Вспоминаются эпизоды в осаждённом Доме Советов после указа № 1400 21 сентября 1993 года. На первом заседании разогнанного Ельциным Съезда по электронной системе выпало выступать одним из первых. Я призвал депутатов исходить из реальных фактов: президент, безусловно, является узурпатором и совершил государственный переворот, но он, в отличие от Верховного Совета обладает рычагами власти. Поэтому Съезд должен отказаться от обличительных бездейственных деклараций и утопических призывов, а принимать решения, которые способны реально остановить беззаконие. В этом смысле я озвучил предварительно размноженный на нашей полиграфической технике РХДД, незадолго до этого завезенной в здание Верховного Совета, проект постановления Съезда. В нём предлагалась чрезвычайная концепция выхода из чрезвычайной ситуации. В первом пункте предлагалось назначить сроки одновременных досрочных выборов президента и народных депутатов. Во втором – вступить в переговоры с президентской стороной для разработки правовых основ досрочных выборов. В третьем – в случае отказа президента пойти на законные досрочные выборы квалифицировать его действия как государственный переворот, что является тягчайшим преступлением. В итоге предписывалось всем силовым структурам страны приступить к задержанию участников переворота. Я пытался сформулировать реальную концепцию выхода из кризиса – задать поле между альтернативами: президентским заговорщикам предлагалось мирное разрешение конфликта, отказом от этого они обнажали свои узурпаторские мотивы и потому на законных основаниях подлежали аресту. В ответ со всех сторон, в том числе и от своих коллег патриотов-государственников я услышал обвинения в том, что предлагаю вступать в переговоры с узурпаторами, которые находятся вне закона. То есть услышал очевидные, но политически беспомощные декларации политиков, призванных к спасению страны. Выступая затем каждый день, мне с помощью Олега Румянцева удалось убедить Съезд принять-таки решение о досрочных одновременных выборах, но сделано это было уже после силовой и информационной блокады Дома Советов, отчего за пределами колючей проволоки никто об этом решении узнать не мог.

Через несколько дней после переворота руководство Верховного Совета поручило мне провести переговоры с председателем Центрального банка Виктором Геращенко о том, чтобы банк перечислил Верховному Совету причитающиеся ему финансовые средства, без которых невозможна нормальная жизнедеятельность высшего органа государственной власти. Виктор Владимирович вышел из своего кабинета на лестничную клетку и сказал примерно следующее: если меня снимут, это не нужно и вам, только оставаясь здесь, я смогу как-то поддерживать вас, поэтому я могу срочно перечислить отпускные депутатов и сотрудников Верховного Совета, – это тоже приличные средства. На том и порешили. Но и за этот совершенно законный шаг «демократические» СМИ обвинили председателя ЦБ в предательстве.

До сих пор слышны слова о попытке коммуно-фашистского переворота, хотя об этом уже не прилично говорить. Примерно 25 сентября 1993 года ко мне в Доме Советов обратился знакомый американский тележурналист: как вы – демократ по убеждениям – могли оказаться среди экстремистов и фашистов? Я спросил, где он видит таковых. Журналист показал на площадь перед Домом Советов. Мне пришлось указать на очевидные факты. Всегда и везде политические перевороты сопровождаются выплеском на улицы экстремизма. С той лишь разницей, что у нас не бьют витрин, не жгут автомобили, не избивают милицию, что, в обстоятельствах гораздо менее радикальных, уличная толпа делает всегда в «добропорядочной» Америке и Европе. И сегодня нужно признать объективное: вплоть до 3 октября при потоках лжи в средствах информации, полной блокаде с колючей проволокой (даже машины скорой помощи не пропускались), отключении всех средств жизнеобеспечения – в течение двухнедельной эскалации насилия тысячи защитников Дома Советов вели себя невиданно сдержанно. Далее я попросил журналиста указать мне хотя бы на одного депутата-экстремиста или фашиста. Или, хотя бы на одно экстремистское фашиствующее выступление депутатов, или такого рода постановление российского парламента. Ничего подобного американский журналист привести не мог, ибо депутаты в той ситуации проявили удивительную уравновешенность.

Никаким коммуно-фашизмом в депутатском корпусе не пахло. Другое дело, что происходящее у стен Белого Дома, как всегда в подобных обстоятельствах, было неуправляемо со стороны парламента. Откуда пришли и кому были выгодны отряды РНС Боркашёва с фашистской символикой марширующие у американского посольства и перед зарубежными телекамерами? То же и большевистские вопли агитбригады Ампилова. Как президентской пропаганде без таких провокаторов удалось бы убедить мир в коммуно-фашистском путче?

Один из примеров провокаций. За несколько дней до расстрела я подъехал к Краснопресненскому райисполкому, в котором был своего рода штаб той группы депутатов, которая осталась снаружи колючей проволоки вокруг Дома Советов. На моих глазах к райисполкому подбегает группа вооруженных до зубов молодых людей в камуфляже. Они ставят к стенке и разоружают милиционеров, наряд которых постоянно находился в машине при входе. Размахивая огромными «базуками» – ручными пулеметами, они поднимаются по этажам, обыскивая всех встречных. Я следом за ними вхожу в кабинет председателя райисполкома. Саша Краснов стоит за столом с большим количеством телефонов под дулами автоматов-пулеметов. Я называю себя и спрашиваю, в чём дело. Александр: «Виктор, они требуют, что я немедленно отдал распоряжение всем отделениями милиции района выдать им оружие. Во-первых, у меня нет на это никаких полномочий, и меня никто не послушает. Во-вторых, милиция в данный момент занимает нейтральную позицию, и подобная акция немедленно подтолкнёт её выступить против Верховного Совета. В общем, нам удалось убедить боркашёвцев (это были они), в бессмысленности требований». Это был не наивный патриотический энтузиазм, а хорошо продуманная провокация, и если бы она удалась, кровопролитие началось бы раньше. Кстати, никто из баркашёвцев не попался при штурме Дома Советов, все вовремя ушли известными им подземными тропами или дырами в оцеплении.

Каждую годовщину расстрела собирают массовые митинги протеста коммунистические организации – КПРФ Зюганова и радикалы Ампилова, что тоже способствует распространению мифа о «коммунистическом перевороте». Но у КПРФ не было своей фракции среди депутатов, коммунисты не имели большого влияния в парламенте. У Дома Советов они были тоже далеко не в большинстве, заметна была только малочисленная, но крикливая группа Ампилова. Уже забылось, что перед расстрелом лидер коммунистов Зюганов выступил по центральным телевизионным каналам и призвал коммунистов покинуть Дом Советов и не выходить на улицы.

После того, как Дом Советов изолировали колючей проволокой, я старался в различных «горячих» точках предотвращать насилие. Увёл с митинга с площади у здания МИД большую группу в тот момент, когда ОМОН по команде явно шёл на расправу с людьми. Около двух часов через мегафон разоблачительно-призывными спичами гасил импульсы агрессии со стороны ОМОНа, одновременно организуя не панический отход под натиском вооружённого до зубов милицейского отряда. У Киевского вокзала я призвал народ разойтись и собраться на следующий день в другом месте. В другой раз я оказался возле метро Красопресненская, где перед милицейским заградительным кордоном собралась большая масса народа. Забрался на троллейбус, но без мегафона я безоружен. Обратился к людям с просьбой найти мегафон. Через полчаса какой-то бойкий парнишка принёс, а как это было, описал в своём дневнике белодомовского сидельца Хазбулатов:

«Ребриков рассказывает: вчера у Аксючица не было мегафона для выступления перед стихийной демонстрацией. Парнишка лет 12 вызвался пройти через все кордоны и доставить. Прибежал. Говорит: «Меня дядя Аксючиц прислал за мегафоном, – от него передал записку: «Срочно нужен мегафон». – Я пройду, я знаю как пройти», – и пронёс, чертёнок».

Вскоре пошёл проливной дождь, но обстановка накалялась, люди заботливо передавали нам на троллейбус сухую одежду, зонтики. Я читал постановления Верховного Совета, противоборствующим сторонам вещал о ситуации, призывал ОМОН не проявлять насилия по отношению к своим согражданам. В результате нескольких часов «пропаганды» омоновцы начали размягчаться, поддались нашим уговорам и стали передавать в Дом Советов еду и лекарства. Дело шло к тому, что могли пропускать врачей. Далее поступила команда (цитируется по записи радиоперехвата):

«- Начать оттеснение, не дать возможности прорыва демонстрантов. Сейчас от «Мира» подбросим подкрепление…

- Как действовать?

- Оттесняйте, выдавливайте. Снимите с поливальной машины эту гниду Аксючица и других нардепов. Отобрать у них мегафон…

- Куда нардепов?

- Те, что с внутренней стороны — пусть стоят. Полезно помокнуть. А тех, кто вне оцепления, не пускать в Белый дом ни под каким предлогом. Если что — бить, но аккуратно, без следов…

- Поняли, погоним к “1905” году…»

Появилось несколько автобусов со свежим подразделением милиции, гораздо свирепее вооружённом и настроенном. Под руководством человека в штатском они стали оттеснять людей и окружали наш троллейбус. Пришлось спрыгнуть и вновь организовывать организованный отход под натиском ОМОНа. Несколько часов стена щитов по широкой улице теснила скандирующую толпу к станции метро 1905 года. Периодически некоторые горячие головы или провокаторы пытались бросать в ОМОН металлические трубы и булыжники – их приходилось осаживать. В другую сторону обращался с призывами не проявлять насилия к мирным людям, вышедшим на мирную демонстрацию. У метро прокричал, что мы честно выполнили свой гражданский долг и сейчас нужно уйти от столкновения с милицией в метро. Несколько молодых людей обозвали меня предателем. Я же ответил, что предательством было бы провоцировать гражданских людей к столкновению с вооруженным до зубов отрядом, явно готовым пойти на самые крутые меры. Кровавые столкновения могли начаться раньше 3 октября…

 Конечно, у депутатов было много ошибок, слабости, глупостей. Но где и когда в радикальной ситуации, в которую вогнал страну указ № 1400, было иначе? Да, решение об одновременных досрочных выборах президента и парламента нужно было принять в первый же день заседания Съезда (как настаивал я и Олег Румянцев), а не через неделю, когда об этом уже никто не узнал, ибо информационная блокада была полная. (Гайдар в очередную годовщину лгал на страницах «НГ»: депутатов пришлось разогнать потому, что они не соглашались на одновременные выборы.)

Действительно, руководители Съезда проявили отсутствие политической и государственной мудрости. Примерно 27 сентября я принес руководству Верховного Совета проект постановления Съезда, в котором предлагалась одна из возможных (я убеждён и поныне) моделей мирного урегулирования конфликта властей. Предлагал решением Съезда сформировать Конституционную Ассамблею. Задача такого рода экстраординарного органа (а ситуация и требовала только неординарных решений): разработка и принятие конституционных законов об одновременных выборах президента и парламента. Роль Верхней палаты Собрания мог выполнить Конституционный Суд, задача которого в ситуации остаточной законности найти границы допустимого в правовом смысле для выхода из чрезвычайной ситуации. Нижнюю палату предлагалось сформировать паритетно из представителей народных депутатов России и глав субъектов Федерации. Понятно, что это предложение, помимо всего, позволяло увеличить степень влияния Съезда, привлекая на свою сторону Конституционный Суд и губернаторов, которые в этот момент в помещении Конституционного Суда собрались на Совет Федерации, – как раз для поисков выхода из политического кризиса.

Председатель Верховного Совета Хасбулатов сжёг мой проект на свече (которая была единственным источником освещения) и дружески посоветовал никому об это не говорить, так как мы уже имеем одних узурпаторов, а эта затея превращает в узурпаторов и региональных руководителей. На мой вопрос: отцы-командиры, что прикажете делать? – я получил ответ: не рыпаться и ждать. Дождались известно чего. Лидеры противостояния президенту мало соответствовали трагической ситуации и безвольно отдавались революционной стихии, которая умело направлялась профессиональными провокаторами. Сначала был двухнедельный концлагерь, устроенный президентской властью парламенту страны, затем выстрелы с в защитников Дома Советов из мэрии, и только затем возгласы Руцкого о захвате Останкина – вслед бросившейся туда толпе.

Сознавая приближающуюся кровавую расправу, я предпринимал попытки поспособствовать началу переговоров. Из Конституционного Суда позвонил митрополиту Кириллу и призвал срочно начать переговоры, а посредником может быть только Патриархия. Он сказал, что сегодня руководители РПЦ встречаются с президентом, но до этого хотели бы встретиться с председателями палат Верховного Совета Абдулатиповым и Соколовым. Я отвез их из Конституционного суда в Данилов монастырь, где был оговорен формат переговоров, начавшихся на следующий день. В переговорах участвовала делегация, представленная находящимися в Доме Советов, а я оказался за пределами колючей проволоки и потому непосредственно в переговорах участия не принимал. Запомнился эпизод, когда после многочасовых сидений в холл вышел заместитель председателя Верховного Совета Воронин и сказал мне, что достигнуто соглашение, которое сейчас перепечатывается, после чего оно будет подписано: демилитаризация ситуации вокруг Дома Советов, частичное снятие блокады – пропуск в Дом Советов корреспондентов, продовольствия, включение водопровода, начало переговоров о разрешении политической ситуации. После этих разумных тезисов он добавил: а завтра соберётся народ и – на Кремль… (ёщё пример роковой неадекватности). Впоследствии депутат Валентина Домнина рассказывала, что в последний момент перед подписанием соглашения о перемирии Филатов сказал Лужкову, что президент не примет это соглашение, ибо оно узаконивает депутатов. Представители президента покинули переговоры, но средства массовой дезинформации объявили о том, что переговоры были прерваны по вине народных депутатов.

Танковый расстрел Дома Советов, к которому вынудил Ельцин армию, выплеснул на улицы столицы инфернальные силы. Самое страшное в том, что верховная власть не только разрешила, но и призвала к массовым убийствам, во многом организовала их. Как рассказывал впоследствии руководитель группы «Альфа», Ельцин приказал расстрелять в Доме Советов всех депутатов, приказал Коржакову пристрелить Хазбулатова и Руцкого. Слава Богу, «Альфа» не выполнила приказ, напротив, способствовала мирному выводу депутатов им многих защитников из Дома Советов. В прессе писали о сотне снайперов (собранных Коржаковым по стране и за её пределами), которые отстреливали обе противостоящие стороны и мирных жителей, чтобы взнуздать конфликт и вынудить спецназ к штурму Белого Дома. При этом со стороны Дома Советов не было ни одного выстрела, которым кто-либо был ранен или убит. Беззаконие власти мгновенно отозвалось разнузданием звериных инстинктов у тех, кто не чувствует Бога в душе. Толпы мирных жителей глазели на расстрел и рукоплескали танковым залпам. Штурмовые отряды, сформированные из армейских выродков, спецслужб, а также частных охранных фирм, при первом запахе крови мгновенно расчеловечились и устроили кровавую бойню.

Инфернальную атмосферу вокруг Дома Советов отражает фрагмент расшифровки милицейского радиоэфира в ночь на 4 октября 1993 года:

«Никого живым не брать… Мы их перевешаем на флагштоках везде, б…, на каждом столбу перевешаем, падла… И пусть эти пидарасы, б…, из Белого дома, они это, суки, запомнят, б…, что мы их будем вешать за …!  Ребята, они там, суки, десятый съезд внеочередной затеяли…  Хорош болтать, когда штурм будет? Скоро будет, скоро, ребята. Руки чешутся. Не говори, поскорее бы! … А мы их руками, руками. Ампилова ОМОНовцам отдать, вместе с Аксючицем и Константиновым».

Вооруженные подонки расстреливали людей у бетонных стен стадиона, в подвалах, в укромных местах окрестностей Дома Советов избивали и пристреливали попавшихся безоружных, охотились за мелькающими в окнах жителями. Особенно усердствовали анонимные профессионалы, как впоследствии писали газеты - «снайперы Коржакова».  Установлено около тысячи убитых. Сотни родителей с портретами расстрелянных молодых людей являлись на каждую годовщину к поминальному Кресту возле Дома Советов. А сколько убитых было сожжено в столичных моргах?! Мой друг, прокурор-криминалист Генеральной прокуратуры Володя Соловьёв бросил в радио эфире короткую фразу, которая всё во мне перевернула. Ведущий передачи спросил: что заставляет его так ретиво отстаивать свою позицию. Он ответил: после того, как я увидел около Белого Дома окровавленные машины с телами молодых людей, меня ничто не заставит говорить или делать что-либо противное своим убеждениям. И никто за это не понес никакой ответственности!

Никакие ошибки белодомовцев, все провокации вокруг не оправдывают массовую кровавую бойню. Через два дня после расстрела Дома Советов я имел возможность спросить советника президента Сергея Станкевича: без споров – кто виноват, кто прав, что законно или нет, – зачем же танками, зачем столько крови, если своих целей вы могли достичь менее жестокими средствами, например, усыпляющими газами? Ответ я получил искренний: это – акция устрашения для сохранения порядка и единства России, ибо теперь никто и пикнуть не посмеет, особенно руководители регионов.

Столичная интеллигенция и потребовала от президента перманентного устрашения, называя это демократией. После кровавого расстрела Дома Советов группа московских интеллектуалов в своём обращении, видимо, устыдясь своей слабости («нам очень хотелось быть добрыми, великодушными, терпимыми»), так определила самое «грозное» в происходящем: «И “ведьмы”, а вернее – красно-коричневые оборотни, наглея от безнаказанности, оклеивали на глазах милиции стены своими ядовитыми листками, грозно оскорбляли народ, государство, его законных руководителей, сладострастно объясняя, как именно они будут всех нас вешать… Хватит говорить… Пора научиться действовать. Эти тупые негодяи уважают только силу. Так не пора ли её продемонстрировать нашей юной… демократии?» Пушечной демонстрации и расстрелов сотен молодых людей оказалось недостаточно, требовали чего-то более радикального.

И доныне одни из них заклинают, что благодаря кровавой расправе над политическими оппонентами шаг к демократии мы сделали, другие же убеждены, что тогда поступили правильно, хотя и признают, что ни к какой демократии это не привело. И никаких тебе мальчиков кровавых в глазах – всё та же классовая ненависть застит взор! Впоследствии только у Юрия Давыдова хватило мужества признаться: «Мне не следовало пользоваться правом на глупость». У авторов обращения проявлялась не только глупость. Самые известные из подписантов впоследствии не защищали свои расстрельные призывы (Белла Ахмадулина, Василь Быков, Даниил Гранин, Дмитрий Лихачев, Булат Окуджава, Виктор Астафьев). Один из печальных итогов того времени: обе стороны хуже, ибо ещё не сформировалась новая политическая элита России.

 В ре­зуль­та­те кро­ва­во­го го­су­дар­ст­вен­но­го пе­ре­во­ро­та ок­тяб­ря 1993 го­да и на­вя­зы­ва­ния ав­то­ри­тар­ной кон­сти­ту­ции окон­ча­тель­но сфор­ми­ро­вал­ся антинародный ель­цин­ский ре­жим. У До­ма Со­ве­тов столк­ну­лись сле­дую­щие си­лы.

Пе­ре­во­рот ор­га­ни­зо­вы­ва­ли или под­дер­жи­ва­ли: сто­лич­ная пра­вя­щая но­менк­ла­ту­ра; струк­ту­ры тор­го­во­го и фи­нан­со­во­го ка­пи­та­ла, свя­зан­ные кор­руп­ци­ей с но­менк­ла­ту­рой (ком­пра­дор­ская бур­жуа­зия) и их ох­ран­ные от­ря­ды; кри­ми­наль­ные струк­ту­ры и их бое­ви­ки; радикальная ли­бе­раль­ная ин­тел­ли­ген­ция и их СМИ, идео­ло­ги­че­ски об­ра­ба­ты­ваю­щие российское об­ще­ст­во и вводящие в заблуждение зарубежную общественность; за­пад­ные по­ли­ти­че­ские ли­де­ры, об­ще­ст­вен­но­сть, фи­нан­со­вые кру­ги, СМИ, одоб­ряющие дей­ст­вия Ель­ци­на и по­могающие. В российской прессе неоднократно писалось об участии в событиях снайперов, привлеченных Коржаковым из-за рубежа (официальная пропаганда называла их «снайперами Руцкого»). Различные си­лы объ­е­ди­ня­ло стрем­ле­ние со­хра­нить ре­жим, пре­дос­тав­ляю­щий не­ви­дан­ные воз­мож­но­сти обо­га­ще­ния и кон­тро­ля над Рос­си­ей. Мно­гих по­бу­ж­да­ла к дей­ст­ви­ям бо­язнь пра­во­су­дия.

По дру­гую сто­ро­ну бар­ри­кад, внут­ри До­ма Со­ве­тов, бы­ли пред­став­ле­ны сле­дую­щие со­ци­аль­ные и по­ли­ти­че­ские груп­пы. Боль­шин­ст­во де­пу­та­тов вы­ра­жа­ло ин­те­ре­сы ди­рек­тор­ско­го и управ­лен­че­ско­го кор­пу­са – про­из­вод­ст­вен­но­го ка­пи­та­ла, ко­то­рый по сво­ей при­ро­де ори­ен­ти­ро­ван го­су­дар­ст­вен­но. Бы­ла там и часть но­менк­ла­ту­ры, по тем или иным при­чи­нам вы­бро­шен­ная из сфе­ры рас­пре­де­ле­ния вла­сти и бо­гат­ст­ва. Сре­ди де­пу­та­тов бы­ло не­боль­шое количество пат­рио­тов-го­су­дар­ст­вен­ни­ков, сво­его ро­да идеа­ли­стов – но­си­те­лей пат­рио­ти­че­ской идеи; на этот мо­мент они бы­ли ра­зоб­ще­ны, име­ли ма­лую об­ще­ст­вен­ную под­держ­ку, ибо на­цио­наль­ная идео­ло­гия бы­ла не­дос­туп­на ши­ро­кой об­ще­ст­вен­но­сти и дис­кре­ди­ти­ро­ва­на сред­ст­ва­ми ин­фор­ма­ции. Всех объ­е­ди­ня­ло стрем­ле­ние про­ти­во­сто­ять раз­гу­лу без­за­ко­ния, раз­ва­лу и рас­хи­ще­нию стра­ны, за­щи­та соб­ст­вен­ных жиз­нен­ных ин­те­ре­сов, ко­то­рые не сов­па­да­ли с кур­сом ре­жи­ма. Боль­шой раз­брос груп­по­вых ин­те­ре­сов был при­чи­ной аморф­но­сти ре­ше­ний Съез­да и ру­ко­во­дства Верховного Совета, не­спо­соб­но­сти к опе­ра­тив­ным адекватным ситуации дей­ст­ви­ям.

Во­круг До­ма Со­ве­тов со­бра­лись раз­но­шёр­ст­ные эле­мен­ты: представители обез­до­лен­ных, де­клас­си­ро­ван­ных и обоз­лен­ных слоёв, боль­шей частью не объ­е­ди­нён­ные ни­ка­ки­ми по­ли­ти­че­ски­ми ор­га­ни­за­ция­ми; ком­му­ни­сти­че­ские ор­га­ни­за­ции раз­лич­ных от­тен­ков, стре­мя­щие­ся к вос­ста­нов­ле­нию ком­му­ни­сти­че­ско­го Со­вет­ско­го Сою­за; ма­ло­чис­лен­ные пат­рио­ти­че­ские ор­га­ни­за­ции и мно­го­чис­лен­ные пат­рио­ти­че­ски на­стро­ен­ные гра­ж­да­не, за­щи­щаю­щие российский парламент как ру­беж со­про­тив­ле­ния ан­ти­на­цио­наль­но­му ре­жи­му, а не потому, что он выражал их интересы. По­ми­мо это­го, воз­ле До­ма Со­ве­тов бы­ло мно­же­ст­во про­во­ка­ци­он­ных групп, руководимых спецслужбами. Всё вме­сте это пред­став­ля­ло пе­ст­рую, не тол­пу, свои­ми ло­зун­га­ми и дей­ст­вия­ми не вну­шаю­щую до­ве­рия рав­но­душ­но­му обы­ва­те­лю.

До кро­ва­вой раз­вяз­ки стре­ми­лись быть ней­траль­ны­ми ре­гио­наль­ные по­ли­ти­че­ские эли­ты, ар­мия и си­ло­вые струк­ту­ры, а так­же боль­шая часть об­ще­ст­ва. Ини­циа­ти­вы Пат­ри­ар­хии об уми­ро­тво­ре­нии сто­рон вла­сть ис­поль­зо­вала в ка­че­ст­ве идео­ло­ги­че­ской за­ве­сы, скры­ваю­щей её це­ли и дей­ст­вия. Пол­ной бло­ка­дой До­ма Со­ве­тов, огол­те­лой ин­фор­ма­ци­он­ной про­па­ган­дой, че­ре­дой кро­ва­вых про­во­ка­ций сто­рон­ни­кам Ель­ци­на уда­лось вну­шить об­ще­ст­ву миф о мно­го­чис­лен­ных воо­ру­жен­ных «ком­му­но-фа­ши­стс­ких» и «красно-коричневых» от­ря­дах в Бе­лом До­ме, яв­ляю­щих­ся уг­ро­зой об­ще­ст­вен­ной безо­пас­но­сти. Спо­соб­ст­во­ва­ли это­му и про­во­ка­ци­он­ные мар­ши­ров­ки пе­ред те­ле­ка­ме­ра­ми от­ря­да «Русского национального единства» А.П. Баркашова с фа­ши­ст­ской сим­во­ли­кой и нацистским приветствием, вопли бригады радикально коммунистической «Трудовой России» В.И. Анпилова, провокационное на­па­де­ние на зда­ние шта­ба СНГ левых радикалов «Союза офицеров» С.Н. Терехова. В ре­зуль­та­те с ог­ром­ны­ми уси­лия­ми Ель­ци­ну уда­лось вы­ну­дить армейское руководство по­да­вить со­про­тив­ле­ние. Не­ви­дан­ный в ци­ви­ли­зо­ван­ных го­су­дар­ст­вах рас­стрел за­кон­но­го высшего органа управления страны и пар­ла­мен­та из танков и кро­ва­вая рас­пра­ва над его за­щит­ни­ка­ми по­на­до­би­лись Ель­ци­ну для за­пу­ги­ва­ния об­ще­ст­ва и оп­по­зи­ци­он­ных по­ли­ти­че­ских сил. Сви­ре­пая ак­ция уст­ра­ше­ния во мно­гом дос­тиг­ла сво­их це­лей: ре­гио­наль­ные ли­де­ры, мно­гие ко­леб­лю­щие­ся по­ли­ти­ки по­спе­ши­ли про­де­мон­ст­ри­ро­вать ло­яль­ность по­бе­дителю.

Кон­сти­ту­ция бы­ла навязана на ре­фе­рен­ду­ме де­каб­ря 1993 го­да при на­ру­ше­нии за­ко­на о ре­фе­рен­ду­ме. Не со­бра­ла она, как теперь известно, и необходимого ко­ли­че­ст­ва го­ло­сов, соответствующего ука­зу Ель­ци­на о референдуме. На вы­бо­рах в Фе­де­раль­ное со­б­ра­ние бы­ли вы­би­ты из борь­бы пат­рио­ти­че­ские не­ком­му­ни­сти­че­ские ор­га­ни­за­ции. Ряд их лидеров был арестован, у них изы­ма­ли по­ме­ще­ния, от­клю­ча­ли те­ле­фо­ны, пе­ре­кры­ва­ли воз­мож­но­сти фи­нан­си­ро­ва­ния пред­вы­бор­ной кам­па­нии, их ак­ти­ви­стов в раз­ных го­ро­дах милиция задерживала при сбо­ре под­пи­сей, они не до­пус­ка­лись к го­су­дар­ст­вен­ны­м ра­дио и те­ле­ви­де­нию, по ко­то­рым шла ин­тен­сив­ная дис­кре­ди­та­ция их дея­тель­но­сти.

В то же вре­мя бы­ли пре­дос­тав­ле­ны все воз­мож­но­сти для пред­вы­бор­ной кам­па­нии В.В. Жи­ри­нов­ско­го, который по­лу­чил го­ло­са мно­гочисленных избирателей-патриотов, так как все ос­таль­ные пат­рио­ти­че­ские объ­е­ди­не­ния не бы­ли до­пу­ще­ны к вы­бо­рам. Об­ще­ст­во ока­за­лось не­спо­соб­ным про­ти­во­сто­ять гу­би­тель­ным дей­ст­ви­ям ре­жи­ма по­то­му, что в на­ро­де, из­му­чен­ном де­ся­ти­ле­тия­ми ре­прес­сий и подавления, ещё не вос­ста­но­ви­лась ис­то­ри­че­ская па­мять, не воз­ро­ди­лось на­цио­наль­ное са­мо­соз­на­ние, не пробудилась национальная воля. Соз­дав без­вла­ст­ную Ду­му, сфор­ми­ро­вав ма­рио­не­точ­ную оп­по­зи­цию, пол­но­стью кон­тро­ли­руя пра­ви­тель­ст­во, ко­ман­да Ель­ци­на раз­вя­за­ла се­бе ру­ки. Но с это­го на­ча­лась жёсткая борь­ба раз­лич­ных кла­нов в пра­вя­щей олигархии, что и оп­ре­де­ли­ло мно­гие по­сле­дую­щие со­бы­тия.

Главный вывод из всего этого недоступен не только авторам обращения либеральной интеллигенции к президенту, но и многим современным радикал-демократам. Нормально, что в обществе ведётся политическая борьба и даже конфронтация. Нормально, что все мы придерживаемся различных политических взглядов. Патология начинается в тот момент, когда ради своих целей вожди превращаются в палачей. Ещё более патологично, когда люди, называющие себя интеллигенцией, пытаются всех убедить, что альтернативы кровавому разгрому быть не могло. Выбор был и в те дни, он был совершён со всей определённостью: большинство сегодняшних реалий, которые так не нравятся и демократам-обращенцам, являются роковым следствием кровавой акции насилия. Если демократией называть расстрел безусых юношей на стадионе, тогда что такое фашизм? До сего дня русская либеральная интеллигенция, презиравшая Н.С. Лескова, не подававшая руки Ф.М. Достоевскому, подарившая России три революции, – остаётся верна своей исторической безответственности перед судьбой России.

Стена стадиона. Вид снаружи. Стреляли изнутри в пленных защитников.

Глеб АНИЩЕНКО. МАНИЛОВЩИНА Гоголь. Горький. Литературное эссе

 

Единственная фотография Гоголя.

Фрагмент группового дагерротипа С.Л. Левицкого.

Рим, 1845

 

В персонажах Гоголя, как известно, воплощены не отдельные человеческие недостатки, а целые комплексы пороков. Каждый из этих пороков имеет свою природу, свою причину возникновения. У одних – социальные корни, у других – исторические, у третьих – профессиональные, у четвёртых – возрастные и т.д. Однако среди всего этого многообразия непременно должен быть ещё один, главный, – общечеловеческий порок. По поводу «Ревизора» Гоголь писал: «Лучше пусть всякий отыщет частицу себя в этой роли <…> Всякий хоть на минуту, если не на несколько минут, делался или делается Хлестаковым…». «Умный актер, прежде чем схватить мелкие причуды и мелкие особенности внешние доставшегося ему лица, должен стараться поймать общечеловеческое выражение роли».

Об этом же говорится и в «Мёртвых душах»: «А кто из вас, полный христианского смиренья, не гласно, а в тишине, один, в минуты уединенных бесед с самим собой, углубит во внутрь собственной души сей тяжелый запрос: “А нет ли и во мне какой-нибудь части Чичикова?”». Поэму Гоголь начинает с детальной обрисовки образа каждого помещика, доводя его до кульминации – предложения Чичикова продать «мёртвые души».  Именно в такой, проверочный, момент и выявляется «общечеловеческое выражение роли» – главный порок персонажа. Рассмотрю вкратце эти ситуации.

 

«Крепколобая баба»

Пропустив Манилова, о котором речь впереди, начну с Коробочки. Помещица, выслушав предложение продать мёртвых, не столько боится продешевить, сколько чувствует что-то неладное. Однако Чичиков загоняет её в такую ситуацию, где надо не чувствовать, а рассуждать логически. «”Или вы думаете, что в них есть в самом деле какой-нибудь прок?”. – “Нет, этого-то я не думаю. Что в них за прок, проку никакого нет. Меня только то и затрудняет, что они уже мёртвые”. ”Ну, баба, кажется,  крепколобая!” – подумал про себя Чичиков». Действительно, рассуждения Настасьи Петровны восхитительны с логической точки зрения: от мёртвых нет проку именно потому, что они мертвы, а не живы, но смущает достопочтенную помещицу только то, что они… мертвы. И всё-таки Чичиков предпринимает ещё одну попытку достучаться до «крепкого лба». Рассчитывая на корыстолюбие Коробочки, предлагает сравнить продажу мёда с продажей мёртвых душ: «Там вы получили за труд, за старание двенадцать рублей, а тут вы берёте ни за что, даром, да и не двенадцать, а пятнадцать, да и не серебром, а всё синими ассигнациями». Теперь уж Павел Иванович уверен, что сломил сопротивление помещицы: «После таких сильных убеждений Чичиков почти уже не сомневался, что старуха наконец подастся». Однако у Коробочки есть в запасе козырь, побить который бессильна самая блистательная логика: «”А может, в хозяйстве как-нибудь под случай понадобятся…” – возразила старуха, да и не кончила речи, открыла рот и смотрела на него почти со страхом…».

«Дубинноголовость», неспособность проследить логические связи жизненных явлений, понятий и есть то самое  «общечеловеческое выражение роли», о котором шла речь. «Общечеловеческое» не означает, конечно, что у всех без исключения есть порок, запечатлённый в том либо другом гоголевском образе. Достаточно, что он присущ многим людям во все времена. Коробочка – единственная женщина среди помещиков. Однако Гоголь утверждает, что «крепколобость» свойственна не только лучшей половине человечества: «…Иной и почтенный, и государственный даже человек, а на деле выходит совершенная Коробочка. Как зарубил что себе в голову, то уж ничем его не пересилишь; сколько ни представляй ему доводов, ясных как день, всё отскакивает от него, как резинный мяч отскакивает от стены».

Позволю себе сделать здесь лирическое отступление. Мне представляется, что именно для женщин неспособность логически воспринимать жизнь ни в коем случае не является пороком, это –  неотъемлемая черта женской натуры. Женщина зачастую способна проникать в суть предмета гораздо глубже и тоньше любого мужчины. Но когда возникает необходимость логически связать найденную суть с остальным миром, возникают значительные затруднения. Грибоедов в своё время говорил Бестужеву-Марлинскому о женщинах: «Судят остроумно, только без основания, и, быстро схватывая подробности, едва ли могут постичь, обнять целое. Есть исключения, зато они редки; и какой дорогою ценой, какой потерею времени должно покупать приближение к этим феноменам. Одним словом, женщины сносны и занимательны, когда влюбишься».

Ироническое употребление оксюморона «женская логика» порождено лексической путаницей. В определённый исторический момент, по-видимому в эпоху Просвещения (раньше он встречался окказионально), начался тот процесс, который махровым цветом доцветает сейчас. Женщине и мужчине показалось недостаточным то, что они дополняют друг друга, они захотели завладеть свойствами противоположного пола. Мужчины, которым способность тонко чувствовать жизнь во всех её проявлениях даётся, чаще всего, только в области творчества (женское начало есть в любом художнике), позавидовали женщинам, для которых чувство – путеводитель в любой жизненной ситуации. Поэтому среднестатистический мужчина, логически осмыслив нечто, предпочитает говорить: я чувствую… И наоборот: среднестатистическая женщина, постигнув чувством то, что не постигается умом, говорит: я думаю… Эта словесная путаница далеко не безобидна. Она закрепляет в сознании нивелировку полов: один из них не дополняет другого, а подменяет его. А раз так, то соединение мужчины и женщины не несёт в себе никакого промыслительного смысла, а является лишь социально-физиологической необходимостью. «Но мимо, мимо! – как сказывал Гоголь, – зачем говорить об этом?». 

 

«Исторический человек»

Следующим является Ноздрёв.  Он – жулик и другого жулика нутром чует. Именно поэтому он пытается проникнуть в суть  замысла Чичикова и задаёт (единственный из помещиков) прямой вопрос: «Да зачем же они тебе?». Не получив удовлетворительного ответа, Ноздрёв предлагает справедливую, с его точки зрения, сделку: мошенничество – на мошенничество. Он перечисляет разные варианты, где можно смухлевать: обмен, карты, шашки. Когда же всё это не проходит, всплывает главная, пожалуй, черта Ноздрёва, о которой читатель уже предупреждён: «Есть люди, имеющие страстишку нагадить ближнему, иногда вовсе без всякой причины. <…> Такую же странную страсть имел и Ноздрёв. Чем кто ближе с ним сходился, тому он скорее всех насаливал…». Гоголь использует здесь слово «ближний», ассоциирующееся со второй заповедью Христа: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя». У Ноздрёва, как видим, «возлюби» заменяется словом «нагадить». По этой антихристианской «заповеди» и живёт «разбитной малый»: он не способен бескорыстно возлюбить, но всегда готов  бескорыстно нагадить.

Этой «странной страсти» и даёт волю Ноздрёв, когда все попытки сжульничать проваливаются. Начинает он с мелкой пакости (приказывает слуге давать лошадям Чичикова солому вместо овса), а заканчивает попыткой отлупить Павла Ивановича. Но главная гадость ещё впереди: именно Ноздрёв рассказывает на балу о плутне Чичикова и вынуждает того бежать из города.

Вряд ли «страстишку нагадить ближнему... без всякой причины» можно назвать «общечеловеческим пороком». Человек западного склада сколько угодно напакостит другому. Но только при условии, что извлечёт какую-то выгоду для себя. Наш же русский человек, увы, готов зачастую делать гадости совершенно бескорыстно, по широте души. Этот порок и вывел Гоголь в Ноздрёве.

  

«Чёртов кулак»

Собакевич олицетворяет собой название поэмы: он – почти аллегорическое изображение «мёртвой души». Не случайно в разговоре с ним Чичиков боится даже произнести слово «мёртвый»: «Насчет главного предмета Чичиков выразился очень осторожно: никак не назвал души умершими, а только несуществующими. Собакевич всё слушал по-прежнему, нагнувши голову, и хоть бы что-нибудь похожее на выражение показалось на лице его. Казалось, в этом теле совсем не было души…». Михайло Семёнович просто не различает понятия «мёртвый» и «живой». Расхваливая своих умерших мужиков, «Собакевич вошёл, как говорится, в самую силу речи, откуда взялась рысь и дар слова». «”Но позвольте, – сказал наконец Чичиков, изумлённый таким обильным наводнением речей, которым, казалось, и конца не было, – зачем вы исчисляете все их качества, ведь в них толку теперь нет никакого, ведь это всё народ мёртвый…” – “Да, конечно, мёртвые, – сказал Собакевич, как бы одумавшись и припомнив, что они в самом деле были мёртвые, а потом прибавил: – Впрочем, и то сказать: что из этих людей, которые числятся теперь живущими?”».

Для «мёртвой души» Собакевича не существует живых людей: они лишь «числятся теперь живущими», точно так же, как потом будут числиться мёртвыми. Различие лишь в том, как записать. Не случайно о появлении на свет Михайлы Семёновича говорится как об изготовлении вещи: «Известно, что есть много на свете таких лиц, над отделкою которых натура недолго мудрила, не употребляла никаких мелких инструментов, как-то: напильников, буравчиков и прочего, но просто рубила со всего плеча: хватила топором раз – вышел нос, хватила в другой – вышли губы, большим сверлом ковырнула глаза и, не обскобливши, пустила на свет, сказавши: “Живёт!”». А с другой стороны, вещи в доме Собакевича выглядят как люди: «Стол, кресла, стулья – всё было самого тяжёлого и беспокойного свойства, – словом, каждый предмет, каждый стул, казалось, говорил: “И я тоже Собакевич!” или: “И я тоже очень похож на Собакевича!”».   

 

«Странное явление»

В образе Собакевича «мертвенность души» доведена до предела. По этому пути дальше идти некуда. Гоголь и не идёт. В последнем помещике – Плюшкине – «мертвенность» не усугубляется, но, напротив, проявляется едва уловимое «живое начало». «И на этом деревянном лице вдруг скользнул какой-то тёплый луч, выразилось не чувство, а какое-то бледное отражение чувства, явление, подобное неожиданному появлению на поверхности вод утопающего…». Плюшкин – единственный из помещиков, у кого есть биография; его нынешнее состояния – результат развития, пусть и деградирующего. А развиваться может лишь живой организм. Гоголь готовил Плюшкина к тому, чтобы он «ожил» во второй (так и не написанной) книге «Мёртвых душ», в которой вся Русь должна была выйти на дорогу, ведущую к духовному воскресению.

С другой стороны, «общечеловеческое выражение роли» в Плюшкине достигает самой высокой степени обобщения. Начинается 6-я глава с лирического отступления, где автор впервые в поэме говорит о себе. Он вспоминает своё детство и юность, когда смотрел на окружающий мир «любопытным взглядом» и «ничто не ускользало от свежего тонкого вниманья». С возрастом всё изменилось: «…То, что пробудило бы в прежние годы живое движенье в лице, смех и немолчные речи, то скользит теперь мимо, и безучастное молчание хранят мои недвижные уста». Вскоре читатель увидит, что подобные же изменения произошли и с последним из помещиков. Только, говоря о себе, автор рисует элегическую картину, а изображение Плюшкина доводит до грани гротеска. Гоголь ставит вопрос, можно ли эту фигуру считать фантастической: «И до такой ничтожности, мелочности, гадости мог снизойти человек! мог так измениться! И похоже это на правду?». Ответ, который даёт Гоголь, малоутешителен для человечества. Плюшкин не   порождение фантазии писателя-сатирика, а печальная жизненная реальность, только данная в сгущённом виде: «Всё похоже на правду, всё может статься с человеком. Нынешний же пламенный юноша отскочил бы с ужасом, если бы показали ему его же портрет в старости». Выстроенная цепочка «Автор – Плюшкин – Нынешний пламенный юноша» и переводит изображение последнего из помещиков в общечеловеческий план: каждый человек, «выходя из мягких юношеских лет в суровое ожесточающее мужество», черствеет и теряет на жизненной дороге многие из тех «человеческих движений», которые были даны ему изначально. «О моя юность! о моя свежесть!».

 

«Ни в городе Богдан ни в селе Селифан»

О первом из помещиков «Мёртвых душ» – Манилове – я решил поговорить в последнюю очередь и более подробно, поскольку уяснение понятия «маниловщина» мне представляется очень важным. Главное свойство Манилова раскрывается читателю ещё до кульминационной сцены. Когда Чичиков перепутал название деревни и спросил у мужиков, где находится Заманиловка, те настойчиво повторяют: «Вот это тебе и есть Маниловка, а Заманиловки совсем нет никакой здесь и не было». Вскоре Гоголь прямым текстом скажет, что Манилов манит к себе, но заманить не может, поскольку за внешней привлекательностью скрывается нечто отталкивающее: «В первую минуту разговора с ним не можешь не сказать: “Какой приятный и добрый человек!” В следующую за тем минуту ничего не скажешь, а в третью скажешь: “Чёрт знает что такое!” – и отойдёшь подальше; если ж не отойдёшь, почувствуешь скуку смертельную». 

Стремление прикрыть внешней изящной оболочкой какую-нибудь дрянь проявляется и во всём, что окружает Манилова. «Прекрасная мебель, обтянутая щёгольской шёлковой материей», скрадывает кресла, обтянутые рогожей. «Ввечеру подавался на стол щёгольской подсвечник из тёмной бронзы с тремя античными грациями», а «рядом с ним ставился какой-то просто медный инвалид, хромой, свернувшийся на сторону и весь в сале». «Ко дню рождения приготовляемы были сюрпризы: какой-нибудь бисерный чехольчик…» Однако этот красивенький чехольчик предназначается для столь прозаического предмета, как зубочистка. На подоконниках в кабинете – горки никому не нужной трубочной золы, но «расставленные не без старания очень красивыми рядками».  

Особо хочу остановиться на одной предметной детали: «В его кабинете всегда лежала какая-то книжка, заложенная закладкою на четырнадцатой странице, которую он постоянно читал уже два года». Что означает эта деталь? Можно, конечно, свести её к саркастической насмешке. Но можно посмотреть и по-другому: ни в одном из домов других помещиков книгу и вообразить нельзя. Выходит, что Манилов прочитал в полтора десятка раз больше страниц, чем остальные (он и с журналом «Сын Отечества» Греча – Булгарина был знаком). Недаром ещё в армии «считался скромнейшим, деликатнейшим и образованнейшим офицером». Дело не только в книге: Манилов жаждет «духовного наслаждения», «поговорить о любезности, о хорошем обращении, следить какую-нибудь этакую науку, чтобы этак расшевелило душу, дало бы, так сказать, паренье этакое...».   Если учитывать всё это, то образ Манилова – сатирический портрет интеллигента[1], особенно если рассматривать его на фоне других помещиков.

Обратимся теперь к реакции этого помещика на предложение Чичикова. Вначале Манилов смущён, не может взять в толк, о чём идёт речь: «Может быть, вы изволили выразиться так для красоты слога?». Павел Иванович понял, чего от него хотят, и тут же прикрыл своё жульническое предложение красивой фразой: «…Закон – я немею пред законом». «Последние слова понравились Манилову», но он ещё колеблется. Тогда Чичиков даёт самому помещику шанс поговорить красиво. И тут наступает звёздный час Манилова, он может продемонстрировать своё «высокое искусство выражаться»: «Но позвольте доложить, не будет ли это предприятие, или, чтоб ещё более, так сказать, выразиться, негоция, – так не будет ли эта негоция несоответствующею гражданским постановлениям и дальнейшим видам России?». Какая красота! Чего стоит хотя бы дважды повторенное слово «негоция»! Да ещё надо учесть то, как произносится эта тирада: «Здесь Манилов, сделавши некоторое движение головою, посмотрел очень значительно в лицо Чичикова, показав во всех чертах лица своего и в сжатых губах такое глубокое выражение, какого, может быть, и не видано было на человеческом лице, разве только у какого-нибудь слишком умного министра, да и то в минуту самого головоломного дела». Всё, можно считать, что сделка совершена: за «духовное наслаждение», возможность поговорить красиво, испытать «паренье этакое» Манилов, конечно, отдаст несчастные «мёртвые души», закроет глаза на сомнительный характер сделки.  Чичиков тут же всё понял и не стал утруждать себя аргументацией. Не важно было, что именно говорить, лишь бы вставить красивое слово, лучше всего – ту же «негоцию»: «Но Чичиков сказал просто, что подобное предприятие, или негоция, никак не будет несоответствующею гражданским постановлениям и дальнейшим видам России, а чрез минуту потом прибавил, что казна получит даже выгоды, ибо получит законные пошлины.

– Так вы полагаете?..

– Я полагаю, что это будет хорошо.

– А, если хорошо, это другое дело: я против этого ничего, – сказал Манилов и совершенно успокоился».

Осталось только список «мёртвых душ» обвести красивенькой каёмочкой и перевязать розовой ленточкой (что и сделает жена помещика). «Розовая ленточка»[2], красивая фраза – щит, которым всегда прикрывает себя интеллигент маниловского типа.

 

«Непонятные, редкие слова»

 

Максим Горький

 

Этот же тип, спустя более полувека после Гоголя, вывел Максим Горький в пьесе «На дне». Воплощён он в образах двух пьяниц – бывшего телеграфиста Сатина и Актёра. На фоне других ночлежников оба они – интеллигенты. Один был человеком творческой профессии, другой – «образованным человеком», «много читал книг». Оба болезненно привержены к «красоте слога». Актер произносит «с гордостью»: «Вчера, в лечебнице, доктор сказал мне: ваш, говорит, организм – совершенно отравлен алко́голем…». Его не слишком интересует смысл сказанного, не беспокоит тот диагноз, который поставил врач – он смакует красивые, с его точки зрения, слова: «алко́голь», «организм». Сатину и этого мало: он заменяет «организм» на ещё более красивое, но совершенно бессмысленное в данном контексте, слово – «органон», а дальше демонстрирует всю широту своих лексических познаний: «Сикамбр», «Макробиотика… ха!», «А то ещё есть – транс-сцедентальный». За этими «умными» словами Сатин прячется от окружающей мерзости и от самого себя – пьяницы и карточного шулера. «Люблю непонятные, редкие слова…». «Надоели мне, брат, все человеческие слова… все наши слова – надоели!». Актер тут же подхватывает тему, ему тоже хочется «паренья этакого»: «В драме “Гамлет” говорится: “Слова, слова, слова!” Хорошая вещь…». Так же, как гоголевский Манилов, оба героя Горького за всеми «негоциями» и «сикамбрами» стараются скрыть от самих себя и от окружающих своё неприглядное «дно».

Вершиной маниловщины Сатина является его знаменитый монолог о «гордом человеке». «Человек – вот правда! Что такое человек?..». Тут следует пауза (обозначенная многоточием), герой как бы осматривается вокруг и видит, что перед ним не «человеки», а «бывшие люди»[3], сидящие в «подвале, похожем на пещеру».  В них-то и заключается «правда»? Как-то не вяжется… И Сатин спешит откреститься от своих сожителей: «Это не ты, не я, не они… нет!». Надо немедленно раскрасить мрачную картину: «это ты, я, они, старик, Наполеон, Магомет… в одном!».  После добавления в ночлежное сообщество Наполеона с Магометом выходит несколько лучше, но всё-таки недостаточно отвлечённо. И тогда Сатин одним штрихом завершает картину: «Очерчивает пальцем в воздухе фигуру человека». Вот об этом  «воздушном человеке» можно уже говорить что угодно: «Чело-век! Это – великолепно! Это звучит… гордо!». Замечательно получилось! Только ни в коем случае нельзя конкретизировать образ этого «воздушного», срывать «бисерный чехольчик» с «зубочистки». Нельзя же, в самом деле, сказать, например: «Квашня – это великолепно! Кривой Зоб – это звучит гордо!». А великолепный «воздушный человек» всё стерпит. Он по-маниловски прикроет собой аморализм, опущенность, безволие, грязь героев «дна».

 

Интеллигенция и революция

От литературных примеров[4] маниловщины перейду к историческим. В русской жизни они появляются с самого момента зарождения нашей прогрессивной общественности. Вот что писал об интеллигентах этого типа один из создателей сборника «Вехи» М.О. Гершензон: «Полвека толкутся они на площади, голося и перебраниваясь. Дома – грязь, нищета, беспорядок, но хозяину не до этого. Он на людях, он спасает народ – да оно и легче, и занятнее, чем чёрная работа дома». Другой автор «Вех» – А.И. Изгоев – так описывал революционное студенчество: «Самое тягостное… эта невозможная смесь разврата и пьянства с красивыми словами о несчастном народе, о борьбе с произволом и т. д. <…> И в кабаках и в местах похуже передовые студенты с особой любовью поют и “Дубинушку”, и “Укажи мне такую обитель”...». Дело не именно в студентах: определяющая часть нашего интеллигентского революционного движения была окрашена в маниловские тона. Хладнокровная борьба за уничтожение самих понятий «христианство», «нравственность», «патриотизм» прикрывалась «красивыми словами о несчастном народе, о борьбе с произволом и т. д.».

Справедливости ради надо сказать, что не вся революционная интеллигенция была заражена маниловщиной. Существовало и противоположное направление – «чистые» нигилисты, предпочитавшие бравировать, называя вещи своими именами. Первоначально выразителем такого взгляда был литературный критик Дмитрий Писарев: «…Что можно разбить, то и нужно разбивать; что выдержит удар, то годится, что разлетится вдребезги, то хлам; во всяком случае, бей направо и налево, от этого вреда не будет и не может быть». У Писарева были последователи: автор прокламации «Молодая Россия» Зичневский, Ишутин с его организацией «Ад», составитель «Катехизиса революционера» Нечаев и другие. Однако в широких кругах прогрессивной интеллигенции преобладала маниловщина, твердившая о служении народу и спасении человечества.

Любопытным явлением здесь представляется вождь большевиков Ленин. Он был великолепным тактиком и в зависимости от ситуации легко менял «писаревскую» маску на «маниловскую» и наоборот. Когда это было необходимо для борьбы за власть, вождь большевиков  с нигилистическим ригоризмом мог открыто признавать себя и своих сторонников «государственными изменниками»: «Пролетарий не может ни нанести классового удара своему правительству, ни протянуть (на деле) руку своему брату, пролетарию “чужой”, воюющей с “нами” страны, не совершая “государственной измены”, не содействуя поражению, не помогая распаду “своей” империалистской “великой” державы».

В другой же ситуации Ленин предстаёт классическим Маниловым. Чего стоят хотя бы большевицкие лозунги, выдвинутые в 1917-м: «Власть – Советам! Мир – народам! Заводы – рабочим! Земля – крестьянам!».  «Красота слога» этих лозунгов соблазнила народные массы и в конечном итоге привела большевиков к власти. Ленин же прятал в «бисерный чехольчик» совершенно иное, «конспиративное» содержание. «Власть – Советам», но только таким, которыми будут руководить большевики. «Мир – народам», но  только после торжества мировой революции; в крайнем случае – после нашей победы в Гражданской войне, которую мы немедленно и  развяжем[5]. «Заводы – рабочим», но только через государственную монополию на эти заводы. «Земля – крестьянам», но не в частную собственность, а только через национализацию всей земли. Однако открыто заявить обо всех этих ключевых программных установках значило бы для РСДРПб похоронить самих себя. Вот тут и употреблены были маниловские «розовые ленточки», на сей раз – с помощью «фигуры умолчания».

Во взаимоотношениях между членами только что созданного в октябре 1917-го большевицкого правительства был эпизод, картинно воспроизводящий переговоры Чичикова с Маниловым. В роли первого выступал Ленин, а второго – нарком просвещения А.В. Луначарский. Анатолий Васильевич, узнав о кровавых и разрушительных событиях в Москве осенью 1917-го, опубликовал заявление о своём выходе из Совета Народных Комиссаров: «Собор Василия Блаженного, Успенский собор разрушаются. Кремль, где собраны сейчас все важнейшие художественные сокровища Петрограда и Москвы, бомбардируется. Жертв тысячи. Борьба ожесточается до звериной злобы. Что ещё будет? Куда идти дальше! Вынести этого я не могу. Моя мера переполнена. Остановить этот ужас я бессилен. Работать под гнётом этих мыслей, сводящих с ума, нельзя».

Однако почти сразу же нарком заявление отозвал. Много позже (в 1932-м)  Луначарский объяснил своё поведение: «Я позволю себе привести здесь личное воспоминание, которое особенно ярко запало в моё сознание и которое прекрасно характеризует широту и торжественность той борьбы за социалистическую культуру, которую вёл Ленин. Пишущий эти строки был напуган разрушениями ценных художественных зданий, имевшими место во время боёв революционного пролетариата Москвы с войсками Временного правительства, и подвергся по этому поводу весьма серьёзной „обработке“ со стороны великого вождя. Между прочим ему были сказаны тогда такие слова: „Как вы можете придавать такое значение тому или другому старому зданию, как бы оно ни было хорошо, когда дело идёт об открытии дверей перед таким общественным строем, который способен создать красоту, безмерно превосходящую всё, о чём могли только мечтать в прошлом?“».

Если сформулировать суть ленинского пассажа по-чичиковски, то вкратце выйдет так: «Я полагаю, что это будет хорошо». «Последние слова понравились Манилову <Луначарскому>».  «А, если хорошо, это другое дело: я против этого ничего, – сказал Манилов <Луначарский> и совершенно успокоился».

Ленин неспроста затеял этот разговор: ему было совершенно необходимо вернуть дрогнувшего наркома просвещения в Совет Народных Комиссаров. Вождь хорошо понимал, какую исключительную роль играл Луначарский в большевицком правительстве. Эту роль и её маниловскую сущность очень точно определил Леонид Андреев: «Он <большевизм> съел огромное количество образованных людей, умертвил их физически, уничтожил морально своей системой подкупов, прикармливания. В этом смысле Луначарский со своим лисьим хвостом страшнее и хуже всех других Дьяволов из этой свирепой своры. Он трус и чистюля, ему хочется сохранить приличный вид и как можно больше запутать людей, зная, что каждое новое “имя”, каждый профессор, ученый интеллигент или просто порядочный человек соответственно уменьшает его личную ответственность...»

Успокоившись, Анатолий Васильевич уже на следующий день после разговора с Лениным выдал новую публикацию, в которой отказывался от своего решения выйти из правительства. Луначарский был вполне «обработан», в своём обращении он прямо проводит мысль вождя (лишь слегка перефразировав его слова): «В эти тяжёлые дни только надежда на победу социализма, источника новой, высшей культуры, которая за всё вознаградит нас, даёт утешение». Разумеется, текст был обильно украшен маниловским «бисером». То, что вчера нарком называл «ужасом», теперь преподносится в совсем другом свете: «Народ, молодой царь, прежде чем надеть на голову корону – вынужден был своей рукой навсегда вырвать из неё лучшие камни». «Красота слога», ничего не скажешь!

Но – «мимо их!.. весёлое мигом обратится в печальное, если только долго застоишься перед ним, и тогда Бог знает что взбредёт в голову».  

А.В. Луначарский (в роли Манилова)

и В.И. Ленин (в роли П.И. Чичикова) 

Современные интеллигенты не хуже своих предшественников блещут маниловскими словесными вывертами. Им, например, ничего не стоит назвать кровавого бандита Шамиля Басаева, прикрывающегося беременными женщинами, «современным Робин Гудом с гранатомётом», а расстрел людей в Белом доме – детективом со счастливым концом. Можно объявить себя борцом за мир, благословляя тем самым геноцид в Новороссии… «Но мимо, мимо! зачем говорить об этом?».

 

***

Я рассматривал здесь маниловщину только в применении к социальной стороне жизни. И в этом случае она оказывается неотъемлемой частью определённого интеллигентского типа. Само же понятие «маниловщина», конечно, не ограничивается сферой социальной, оно неизмеримо шире. Следуя призыву Гоголя, Манилова (как и Хлестакова, и Чичикова) следует искать в самом себе. «Всякий хоть на минуту, если не на несколько минут, делался или делается» Маниловым, когда пытается с помощью «красоты слога» найти самооправдание своим мерзостям и пакостям или смириться со встретившейся на пути мерзостью и пакостью.

Маниловщина, увы, бессмертна.

 

Июль, 2022

---

[1] В русский язык слово «интеллигент» вошло несколько позже – в 1860-х.

[2] В нашем современном обществе ленточка может быть и белой.

[3] «Бывшие люди» – название очерка Горького, где так же изображена ночлежка.

[4] Примеры маниловщины в романе Пастернака «Доктор Живаго» я привожу в эссе «Юнкера».

[5] Ленин на 3-м Съезде Советов в январе 1918-го горделиво заявлял: «На все обвинения в гражданской войне мы говорим: да. Мы открыто провозгласили то, чего ни одно правительство провозгласить не могло».