ГИБЕЛЬ БОГОВ НАТУРАЛИЗМА Часть 18. Миф как образ прабытия

 

Если к восемнадцатому веку мифом считалось всё, что выходило за границы реального – выдумки, вымыслы, то современное наука трактует древний миф как примитивную форму общественного сознания. Но и сейчас наиболее характерными чертами первобытной формы мышления считается фантастическое изображение действительности, наивное очеловечивание окружающей природы. Все современные характеристики мифологического сознания подчёркивают его иллюзорность в сравнении с реалистичностью научного подхода.

«Диффузность, нерасчленённость первобытного мышления проявилась в неотчётливом разделении в мифологическом мышлении субъекта и объекта, предмета и знака, вещи и слова, существа и его имени, вещи и её атрибутов, единичного и множественного, пространственных и временных отношений, начала и принципа, то есть происхождения и сущности. Мифологическое мышление оперирует, как правило, конкретным и персональным, манипулирует внешними вторичными чувственными качествами предметов; объекты сближаются по вторичным чувственным качествам, по смежности в пространстве и во времени. То, что в научном анализе выступает как сходство, в мифологическом объяснении выглядит как тождество… Для мифа весьма характерна замена причинно-следственных связей прецедентом – происхождение предмета выдаётся за его сущность (генетизм мифа). Научному принципу объяснения противопоставляется в мифологии “начало” во времени… Содержание мифа мыслится первобытным сознанием вполне реальным (более того, – в силу “парадигматического” характера мифа – как “высшая реальность”)… Неспособность провести различие между естественным и сверхъестественным, безразличие к противоречию, слабое развитие абстрактных понятий, чувственно-конкретный характер, метафоричность, эмоциональность» («Мифы народов мира», Предисловие).

«Если научное обобщение строится на основе логической иерархии от конкретного к абстрактному и от причин к следствиям, то мифологическое оперирует конкретным и персональным, использованным в качестве знака, так что иерархии причин и следствий соответствует гипостазирование, иерархия мифологических существ, имеющая семантически-ценностное значение» («Философский энциклопедический словарь», ст. «Мифология»). Тем не менее, эта «своеобразная система фантастических представлений об окружающей человека природной и социальной действительности» была единственной системой жизненной ориентации людей древности: «Мифы составляют как бы священное духовное сокровище племени. Они связаны с заветными племенными традициями, утверждают принятую в данном обществе систему ценностей, поддерживают и санкционируют определённые нормы поведения» («Мифы народов мира»). Парадокс заключается в том, что эти фантастические представления и, как следствие из них, иллюзорные жизненные установки не помешали человеческой цивилизации развиваться вполне «прогрессивно», вплоть до нас – научно умудрённых. Получается, что все достижения человечества основаны на первоначальных тотальных заблуждениях.

Строго говоря, научные определения древней мифологии некорректны. Во-первых, потому что формулируются только через сравнение с так называемым научным мышлением, что резко ограничивает рассмотрение предмета самого по себе, в нём акцентируются вторичные и не замечаются наиболее существенные свойства. То, что через призму научного подхода представляется в мифологии недостатком, негативом, может оказаться наиболее важным, положительным – и в рамках мифологии, и для человеческой культуры в целом. Кроме того, научное мышление – это не более чем форма современного мифотворчества. Отбор мировоззренческих постулатов науки мотивировался во многом историческими аффектами, коллективным бессознательным, преисполнен гипостазирования – приписывания отвлечённым понятиям самостоятельного существования, рассмотрения общих свойств, отношений и качеств как самостоятельно существующих объектов («мир – автомат», «вселенная – заведённые часы», «знание – сила», «критерий познания – позитивный опыт, то есть эмпирически данное, фактическое, несомненное»).

Но более всего современные определения древней мифологии имеют отношения к мифам ХХ века, произошла подмена предмета – природу современного мифотворчества отождествили с ранней мифологичностью. Древнее мифологическое сознание характеризуется через отсутствие в нём научности («Научный принцип объяснения заменялся в мифе тотальным генетизмом и этиологизмом: объяснение вещи и мира в целом сводилось к рассказу о происхождении и творении» – «Философский энциклопедический словарь»), которой и не могло там быть, поскольку её не было вовсе. Другое дело мифотворчество внутри научно-технической цивилизации. Современные мифы действительно создаются как реакция на натуралистическую рационалистическую мифологию науки: как восстание бессознательного и мистического на засилье рациональности и натурализма, как вытеснение и сублимация искаженной сексуальности, как Эдипов комплекс отцеубийства (грех тотального попрания современной цивилизацией Миротворящего Начала), как искажение ориентации либидо – потока витально-психической энергии. Изначальный древний миф сакрален, наука же профанна, миф – универсален, наука – частична и частна, миф синтетичен, наука – аналитична и дискретна, миф несёт архетипы бытия (первоосновы мироздания и фундаментальные структуры психики по К. Юнгу), наука же изображает бледные фрагменты мировой картины. «Научное» мифотворческое сознание воспринимает мифические фантазмы за реальность, относится к собственным мифам как к высшей парадигме и диктующей инстанции, оно неспособно провести различие между естественным и сверхъестественным, безразлично к противоречию, в нём слабо развиты абстрактные понятия, нередко превалирует чувственно-конкретный характер, метафоричность, эмоциональность…  Современный миф – это сакрализованная условность, компенсирующая недостаточность в потребительской цивилизации подлинной мистического начала, это искажённый или ложный ответ на архетипический запрос бессознательного. Спектр мифических условностей в наш прагматический век очень широк: от безобидной сакрализации светских праздников, государственного гимна и флага, до глобальных идеологических маний (коммунизм, нацизм, постмодернизм) и тоталитарных религиозных сект.

Итак, древний миф – это нечто совершенно иное, чем современная мифология, это что-то другое, нежели фантазии по этому поводу современной науки. Считается, что «предпосылками мифологической “логики” служили неспособность человека выделить себя из окружающей среды и нерасчленённость мифологического мышления, не отделившегося от эмоциональной, аффективной сферы» («Философский энциклопедический словарь», ст. «Мифология»). Может быть, так называемая нерасчленённость мышления свидетельствует о духовной цельности акта познания и самопознания? А за тем, в том, в чём современное сознание видит неспособность человека выделить себя из окружающей среды, скрывается метафизический феномен начала истории, начала вселенского воплощения сонма человеческих душ, когда душа живущего ещё не вполне вошла в его тело, а большой «частью» соединена с природными формами. Древняя мифология – это форма выражения транссознания древнего человека и, вместе с тем, его самоосознание собственной экзистенциальной ситуации.

Те­ма во­пло­ще­ния – са­мая древ­няя в ми­фо­ло­гии, ибо с не­го на­ча­лась ми­ро­вая ис­то­рия. Под­нять её и по­нять мож­но толь­ко апел­ли­руя к пер­во­на­чаль­но­му че­ло­ве­че­ско­му зна­нию – к ми­фу. Со­стоя­ние че­ло­ве­че­ст­ва, в ко­то­ром фор­ми­ро­ва­лась ми­фо­ло­ги­че­ская кар­ти­на, про­ти­во­ре­чи­во. С од­ной сто­ро­ны, че­ло­веческие души толь­ко на­чи­нают ис­то­ри­че­ский путь в ми­ро­вой пло­ти, и в этом смыс­ле они бли­же к пра­бы­тию, к на­ча­лу, бо­лее чем ко­гда-ли­бо. Ещё све­жи и силь­ны ощу­ще­ния до­мир­но­го, дои­сто­ри­че­ско­го.

С дру­гой сто­ро­ны, че­ло­ве­че­ст­во ду­хов, по­гру­жаясь в безд­ну ма­те­рии, ог­лу­ше­но хао­ти­че­ски­ми бу­ря­ми и ско­ва­но кос­но­стью ма­те­рии. Вхо­ж­де­ние из веч­но­сти во вре­мен­ность ог­ра­ни­чи­ва­ет соз­на­ние. Че­ло­ве­че­ский дух во мно­гом те­ря­ет­ся и за­бы­ва­ет се­бя. Из­на­чаль­ная двой­ст­вен­ность бы­тия че­ло­ве­ка в ми­ре и от­ра­же­на в пер­вич­ных, ар­хаи­че­ских ми­фах. Это са­мые древ­ние и наи­бо­лее аде­к­ват­ные фор­мы па­мя­ти о до­ми­ро­вом бы­тии. Вместе с тем, эти вос­по­ми­на­ния не­из­беж­но ис­ка­же­ны той эк­зи­стен­ци­аль­ной си­туа­ци­ей, в ко­то­рой ока­зал­ся их соз­да­тель.

Души первобытных лю­дей пер­вы­ми во­шли в ми­ро­вую плоть в соб­ст­вен­но че­ло­ве­че­ском об­ли­ке. При этом воплощается только «часть» души, которая при этом рас­ще­п­ля­ет­ся и частию рас­сы­па­ет­ся по кос­ми­че­ской пло­ти. По­те­рян­ный, рас­те­ряв­ший­ся и во мно­гом за­быв­ший­ся посланник не­бес впер­вые об­во­дит взгля­дом ок­ру­жаю­щий, пу­гаю­ще не­из­вест­ный мир. Он пы­та­ет­ся по­нять его, что и вы­ра­жа­ет­ся в так на­зы­вае­мом на­ив­ном соз­на­нии. Че­ло­век му­чи­тель­но ста­ра­ет­ся вспом­нить со­бы­тия, пред­ше­ст­во­вав­шие его по­яв­ле­нию на зем­ле. Он пы­та­ет­ся вспом­нить се­бя, вос­ста­но­вить един­ст­во ду­ши, рас­колотой во­пло­ще­ни­ем, со­брать соз­на­ние, ра­зо­рван­ное хао­сом, вы­свет­лить ра­зум, за­тем­нён­ный пло­тью.

Древние ми­фы и от­ра­жа­ют на­ча­ло ду­хов­но­го со­би­ра­ния че­ло­ве­ка. Миф сла­га­ет­ся в ре­зуль­та­те ли­це­зре­ния древ­ней­шим че­ло­ве­ком при­ро­ды и са­мо­го се­бя в слож­ней­шей эк­зи­стен­ци­аль­ной си­туа­ции на­ча­ла че­ло­ве­че­ской ис­то­рии. Ми­фо­ло­ги­че­ский об­раз соз­даёт­ся из ис­то­ри­че­ско­го ма­те­риа­ла, но в природные образы об­ле­ка­ет­ся метафизическое со­дер­жа­ние. Пре­дель­но на­ту­ра­ли­сти­че­ский язык ми­фа по­ве­ст­ву­ет о сверх­на­ту­раль­ном. «Язык духовного опыта символический и мифологический, говорящий о событиях, о встречах, о судьбе. Без заставных категорий и субстанций» (Н.А. Бердяев).

Соз­да­тель ми­фов – не по­те­рян­ная смерт­ная пес­чин­ка, а вре­мен­но по­те­ряв­ший­ся веч­ный дух. Под­ви­га­ли ми­фо­твор­че­скую фан­та­зию не толь­ко ис­пуг и за­ви­си­мость от при­род­ных яв­ле­ний, но и по­пыт­ки са­мо­осоз­на­ния. Таким образом, мифология отражает историю странствий человеческих душ в космической материи. Поэтому Платон в диалоге «Федр» призывал искать в мифах прежде всего «частицу себя».

Древ­ний миф отражает и боль­шую, чем в бу­ду­щем, не­раз­рыв­ность че­ло­ве­ка и при­ро­ды. Но несколько в ином смыс­ле, чем при­ня­то счи­тать. Пер­вые лю­ди бо­лее по­гру­же­ны в ми­ро­вую ма­те­рию по­то­му, что они со­вер­ши­ли пер­вый шаг во­пло­ще­ния че­ло­ве­че­ст­ва. Древ­ний че­ло­век не толь­ко по­ра­бо­щён при­род­ны­ми сти­хия­ми, но и мис­ти­че­ски свя­зан с ма­те­ри­ей, что и ска­зы­ва­лось в его от­но­ше­ни­ях с при­ро­дой.

Но ещё бо­лее, и в пер­вую оче­редь, от­ра­жа­ет древ­ний миф свя­зан­ность че­ло­ве­ка с над­при­род­ным, сверх­кос­ми­че­ским. Ми­фо­твор­че­ская фан­та­зия по­гру­жа­ет­ся в глу­би­ну че­ло­ве­че­ско­го ду­ха, в том его со­стоя­нии, в ко­то­ром че­ло­век на­хо­дит­ся в кон­крет­ный ис­то­ри­че­ский мо­мент, и пы­та­ет­ся, да­лее, вый­ти в веч­ные сфе­ры. Этот путь и его итог и фик­си­ру­ет миф, но ло­ги­че­ски не впол­не по­сле­до­ва­тель­но.

Та­ким об­ра­зом, миф создаётся в ре­зуль­та­те ос­мыс­ле­ния слож­ней­ше­го эк­зи­стен­ци­аль­но­го со­стоя­ния, в ко­то­ром ока­зал­ся древ­ний че­ло­век. В от­но­ше­нии к древ­ней­шим пред­кам необходимо от­бро­сить снис­хо­ди­тель­ность ци­ви­ли­зо­ван­ных «муд­ре­цов» к «не­до­раз­ви­тым ди­ка­рям». В пла­не веч­но­сти ду­ши древнего и современного человека рав­ны в из­на­чаль­ном дос­то­ин­ст­ве, раз­ли­ча­ет их раз­ность зем­ных мис­сий. Об­щать­ся и по­нять друг дру­га и об­щее де­ло мы долж­ны, ис­хо­дя из об­ще­го не­бес­но­го пред­ста­ви­тель­ст­ва.

Пер­вые лю­ди бы­ли бли­же, чем мы, к на­ча­лу бы­тия, и в этом смыс­ле к ис­точ­ни­ку муд­ро­сти и к Са­мо­му Твор­цу. Но они же бы­ли бо­лее чем всё по­сле­дую­щее че­ло­ве­че­ст­во, по­гру­же­ны в не­про­свет­лён­ный ха­ос и ог­лу­ше­ны им. Всё это и вы­ра­же­но в древ­ней ми­фо­ло­гии тем, что дос­то­вер­ное зна­ние о пра­бы­тии и на­чаль­ных со­бы­ти­ях бы­тия свер­ну­то, как се­мя, и обер­ну­то, как ко­кон, в пе­ле­ны на­ту­ра­ли­сти­че­ских об­ра­зов. Это глу­бин­ное зер­но и яв­ля­ет­ся надысторическим со­дер­жа­ни­ем и смыс­лом ми­фа. Раз­ви­тие ми­фо­твор­че­ско­го соз­на­ния оз­на­ча­ет про­рас­та­ние се­мян из­на­чаль­но­го зна­ния и ос­во­бо­ж­де­ние от стес­няю­щих его на­ту­ра­ли­сти­че­ских форм.

По ме­ре раз­ви­тия ду­хов­ной куль­ту­ры че­ло­ве­че­ст­ва яр­че све­ти­ло его ра­зу­му се­мя древ­не­го зна­ния и вскры­вал­ся смысл куль­ту­ры. Но­вый ис­то­ри­че­ский опыт про­яс­нял древ­нее зна­ние, ми­фы ста­но­вят­ся всё более ду­хов­ны­ми и ме­нее на­ту­ра­ли­сти­че­ски­ми. Кри­стал­лиз­ующееся внут­рен­нее со­дер­жа­ние ми­фов по­сте­пен­но от­кры­ва­ет ис­тин­ную на­прав­лен­ность ми­фо­твор­че­ско­го взо­ра и об­на­жа­ет его ос­нов­ной ин­те­рес. Чем культурнее ста­но­вит­ся миф со вре­ме­нем, тем боль­ше ос­во­бо­ж­да­ет­ся он от ис­то­ри­че­ских на­ту­ра­ли­сти­че­ских форм, и вни­ма­ние его со­сре­до­та­чи­ва­ет­ся на на­ча­ле бы­тия и на том, что ему пред­ше­ст­во­ва­ло. В этом, сво­его ро­да, об­рат­ная пер­спек­ти­ва ми­фо­ло­гии.

Со­дер­жа­ние же ми­фов в ис­то­рии ста­но­вит­ся всё более тео­ан­тро­по­цен­три­че­ским (бо­го­че­ло­ве­ко­цен­три­че­ским). В из­на­чаль­но смут­ных об­раз­ах по­сте­пен­но вы­де­ля­ют­ся два твор­че­ских по­лю­са бы­тия: Бог и че­ло­век. По­сте­пен­но же рас­тво­ря­ет­ся опо­сред­ст­вую­щая ие­рар­хия су­ществ, и в мифах бо­го­по­доб­ный че­ло­век-творец не­по­сред­ст­вен­но пред­ста­ет пе­ред со­тво­рив­шим его Бо­гом. В позд­них ми­фах об­на­жа­ет­ся со­юз Лич­но­го Бо­га с лич­но­стью че­ло­ве­ка. Не все ми­фо­ло­гии дос­ти­га­ют это­го пре­де­ла, но ин­тен­ция – внут­рен­няя на­прав­лен­ность всех их уст­рем­ле­на к не­му.

Ре­шаю­щим эта­пом в ми­фо­твор­че­ст­ве ока­зы­ва­ет­ся ис­то­ри­че­ский мо­мент за­пи­си уст­ных ска­за­ний. Это не бы­ло фор­маль­ным фик­си­ро­ва­ни­ем то­го, что пе­ре­да­ва­лось изу­ст­но. И на­ро­ж­де­ние пись­мен­но­сти, и по­треб­но­сть за­писать древ­ние пре­да­ния выявляли ду­хов­ное на­пря­же­ние, в ко­то­ром за­но­во пе­ре­плав­ля­лось со­дер­жа­ние ми­фов. Древ­ний пи­са­тель не толь­ко ана­ли­зи­ру­ет, срав­ни­ва­ет и от­би­ра­ет уст­ные ска­за­ния, но и уг­луб­ля­ет­ся в их смысл. В его душе про­рас­та­ет зер­но древ­не­го зна­ния, ко­то­рое со­хра­не­но и при­не­се­но уст­ным пре­да­ни­ем. Буд­то пред­ше­ст­вую­щие ми­фы не­сут ге­ни­аль­но­му тол­ко­ва­те­лю не­кий из­на­чаль­ный шифр и од­но­вре­мен­но код к не­му.

Та­ким ре­шаю­щим эта­пом бы­ло пись­мен­ное оформ­ле­ние кни­ги Бы­тия Биб­лии. Из­вест­но, что Пя­ти­кни­жие Мои­сее­во бы­ло наи­бо­лее древ­ним уст­ным пре­да­ни­ем, хотя за­пи­са­но оно срав­ни­тель­но позд­но, во вся­ком случае, по­сле боль­шин­ст­ва книг про­ро­ков. Здесь и сра­бо­та­ла об­рат­ная пер­спек­ти­ва ми­фо­ло­ги­че­ско­го твор­че­ст­ва. Это уст­ное пре­да­ние бы­ло пись­мен­но за­фик­си­ро­ва­но в мо­мент ду­хов­но­го подъ­ё­ма на­ро­да, что вскры­ло в ска­за­нии та­кие смыс­лы, по срав­не­нию с ко­то­ры­ми па­рал­лель­ные ми­фы дру­гих на­ро­дов вы­гля­дят на­ив­ным ле­пе­том. Бог вёл на­род Из­раи­ля не толь­ко по про­стран­ст­вам ара­вий­ских пус­тынь, но и от­кры­вал пе­ред ним но­вые ду­хов­ные го­ри­зон­ты.

В пись­мен­но­сти иу­да­из­ма ми­фо­ло­гия дос­ти­га­ет наи­боль­ше­го ос­мыс­ле­ния и всё более ста­но­вит­ся От­кро­ве­ни­ем. Тем не ме­нее, это ещё и миф, так как на­бух­шее зер­но зна­ния не ос­во­бо­ж­де­но от на­ту­ра­ли­сти­че­ских форм. В Ветхом За­ве­те, как ни­где, ду­хов­ные смыс­лы пе­ре­пле­те­ны с ис­то­ри­че­ской по­все­днев­но­стью, за­тем­не­ны ею, но и вы­ра­же­ны че­рез неё.

Ми­фо­ло­ги­че­ское соз­на­ние пре­об­ра­жа­ет­ся в Но­во­за­вет­ном От­кро­ве­нии. В све­те Бла­го­вес­тия Во­че­ло­ве­чив­ше­го­ся Бо­га вскры­ва­ет­ся и об­рат­ная пер­спек­ти­ва Ста­ро­за­вет­но­го Пре­да­ния, и про­ви­ден­ци­аль­ный смысл его. На­ту­ра­ли­сти­че­ские пе­ле­ны опа­ли, зер­но зна­ния про­рос­ло, и нам от­кры­лась ис­ти­на о при­го­тов­ле­нии ми­ра к при­ше­ст­вию Бо­го­че­ло­ве­ка. Че­рез от­кро­ве­ние, а не че­рез фи­ло­со­фию и нау­ку, ми­фо­ло­гия пре­вра­ща­ет­ся в ис­тин­ное зна­ние.

То, что про­изош­ло с Бо­го­че­ло­ве­ком ис­то­ри­че­ски еди­но­крат­но, рас­тя­ги­ва­ет­ся для че­ло­ве­че­ст­ва на ве­ка и скла­ды­ва­ет­ся в ис­то­рию про­рас­та­ния но­вых зё­рен зна­ния – хри­сти­ан­ских. По ме­ре то­го как хри­сти­ан­ское че­ло­ве­че­ст­во че­рез тра­ги­че­ский опыт ис­то­рии от­кры­ва­ет для се­бя ис­ти­ну о пре­об­ра­же­нии бы­тия, всё более рас­кры­ва­ет­ся смысл ар­хаи­че­ских – наи­бо­лее ран­них ми­фов. Ми­фы аде­к­ват­но мо­гут быть ис­тол­ко­ва­ны толь­ко в све­те хри­сти­ан­ско­го от­кро­ве­ния. Это древ­нее зна­ние по­зво­ля­ет осоз­нать путь, прой­ден­ный че­ло­ве­че­ст­вом, и его на­ча­ло.

Без об­ре­те­ния ме­таи­сто­ри­че­ской – надысторической па­мя­ти нам не по­нять ни на­стоя­ще­го, ни гря­ду­ще­го, и без это­го ос­та­нет­ся со­кры­тым на­ше все­лен­ское на­зна­че­ние.

ГИБЕЛЬ БОГОВ НАТУРАЛИЗМА Часть 17. Путь воплощения и память о нём

С мо­мен­та са­мо­по­ла­га­ния Пер­во­че­ло­ве­ка пе­ред Дре­вом По­зна­ния все че­ло­ве­че­ские ду­ши со­уча­ст­ву­ют Бо­гу в ми­ро­тво­ре­нии. Ми­ро­зда­ние со­зи­да­ет­ся Бо­гом со­вме­ст­но с че­ло­ве­ком, для ко­то­ро­го тво­ре­ние ста­но­вит­ся са­мосозиданием. Не толь­ко со­ци­ум, но и кос­мос, и при­ро­да яв­ля­ют­ся сле­да­ми и эта­па­ми во­пло­ще­ния че­ло­ве­че­ских душ, и по­то­му в че­ло­веке (че­ло­век – мик­ро­косм) от­ра­жа­ет­ся путь кос­ми­че­ско­го во­пло­ще­ния, все его эта­пы. Во вся­кое мгно­ве­ние кос­ми­че­ской ис­то­рии ка­ж­дая ду­ша в той или иной фор­ме при­ни­ма­ет уча­стие в Бо­же­ст­вен­ном тво­ре­нии.

Во­пло­ще­ние есть вхо­ж­де­ние веч­но­го ин­ди­ви­ду­аль­но­го ду­ха в мир­скую вре­мен­ность, при­ня­тие не­бес­ной ду­шой зем­ной пло­ти. Соб­ст­вен­но че­ло­век и есть веч­ная ду­ша, воплощённая в со­от­вет­ст­вую­щей её сущ­но­сти плот­ской фор­ме – че­ло­ве­че­ском те­ле. Про­цесс во­пло­ще­ния рас­тя­нут во вре­ме­ни с раз­ной сте­пе­нью ин­тен­сив­но­сти и глу­би­ны. Ду­ша по­этап­но нис­хо­дит с не­бес на зем­лю и по­сте­пен­но со­зи­да­ет свои плот­ские ри­зы. Со­от­вет­ст­вен­но сте­пе­ни по­гру­же­ния ду­ха в плоть мож­но вы­де­лить раз­ные сту­пе­ни во­пло­ще­ния, ко­то­рые схо­жи в во­пло­ще­нии ин­ди­ви­ду­аль­но­го ду­ха – в судь­бе че­ло­ве­ка, и в во­пло­ще­нии че­ло­ве­че­ст­ва в це­лом – в его ис­то­рии.

С на­ча­ла ми­ро­зда­ния ка­ж­дая лич­ная ду­ша при­сут­ст­ву­ет в ми­ре в раз­но­об­раз­ных фор­мах взаи­мо­дей­ст­вия с пло­тью, ко­то­рые яв­ля­ют­ся под­го­то­ви­тель­ны­ми эта­па­ми. Пе­ред ро­ж­де­ни­ем в мир в соб­ст­вен­но че­ло­ве­че­ском об­ли­ке ду­ша стя­ги­ва­ет прой­ден­ные ею пу­ти в се­мен­ную по­тен­цию, ко­то­рая про­рас­та­ет в за­ча­тии. В мо­мент со­еди­не­ния пер­вых кле­ток бу­ду­ще­го те­ла зачинается формирование пол­но­го и аде­к­ват­но­го че­ло­ве­ческого существа.

Фи­зи­че­ский акт за­ча­тия яв­ля­ет­ся след­ст­ви­ем со­еди­не­ния ду­хов­но­го твор­че­ско­го усилия с плотскими стихиями. В нём индивидуальная во­ля, в ко­то­рой ду­ша со­вме­ст­но и с по­мо­щью род­ст­вен­ных душ го­то­вит се­бе ме­сто и фор­му вхо­ж­де­ния в мир, стал­ки­ва­ет­ся со слу­чай­но­стью и дурной необходимостью, фатумом и роком плотского бы­тия. От пре­одо­ле­ния од­но­го дру­гим и за­ви­сит – ро­дит­ся ли в мир человек и на­сколь­ко со­от­вет­ст­вен­но соб­ст­вен­но­му на­зна­че­нию.

Та­ким об­ра­зом, и ро­ж­де­ние, рост че­ло­ве­че­ско­го су­ще­ст­ва, и раз­ви­тие куль­ту­ры, ци­ви­ли­за­ции – по су­ти есть про­цесс вхо­ж­де­ния в мир че­ло­ве­че­ско­го ду­ха, ре­зуль­тат по­гру­же­ния веч­ных душ в плоть. По­сле­до­ва­тель­ность и упо­ря­до­чен­ность про­цес­са во­пло­ще­ния оп­ре­де­ля­ет­ся взаи­мо­дей­ст­ви­ем сво­бо­ды ду­ха и космических стихий. По ме­ре во­пло­ще­ния, с од­ной сто­ро­ны, воз­рас­та­ет объём при­ня­той пло­ти, с дру­гой же – по­вы­ша­ет­ся сте­пень оду­хо­тво­ре­ния пло­ти.

В мла­ден­че­ст­ве ду­ша на­чи­на­ет от­страи­вать соб­ст­вен­ное те­ло и ов­ла­де­вать им. В дет­ст­ве ду­ша адап­ти­ру­ет­ся – при­спо­саб­ли­ва­ет­ся к плот­ско­му су­ще­ст­во­ва­нию и ори­ен­ти­ру­ет­ся во внеш­нем ми­ре. В от­ро­че­ст­ве и юно­сти ос­вое­ние ду­шой ми­ро­вой ма­те­рии вы­ра­жа­ет­ся в рос­те и диф­фе­рен­циа­ции функ­ций те­лес­но­го ор­га­низ­ма, в рас­ши­ре­нии свя­зей с пред­мет­ным кос­мо­сом. Уг­луб­ле­ние во­пло­ще­ния со­про­во­ж­да­ет­ся рос­том са­мо­соз­на­ния: осоз­на­ни­ем воз­мож­но­стей и гра­ниц во­пло­щён­но­го су­ще­ст­во­ва­ния. В че­ло­ве­ке про­бу­ж­да­ет­ся чув­ст­во от­вет­ст­вен­но­сти за при­ня­тую кос­ми­че­скую плоть.

Зре­лость – это сте­пень во­пло­щён­но­сти, в ко­то­рой плоть наиболее гармонизирована, а ду­хов­ное на­ча­ло наи­бо­лее вы­ра­же­но, что про­яв­ля­ет­ся в об­шир­но­сти, глу­би­не и яс­но­сти раз­но­об­раз­ных ду­шев­ных ка­честв. Это пе­ри­од наи­выс­ше­го са­мо­соз­на­ния, в ко­то­ром рас­кры­ва­ет­ся глу­би­на соб­ст­вен­но­го «Я», его сущ­ность и на­зна­че­ние. Са­мо­осоз­на­ние про­яв­ляется в жиз­нен­ной по­зи­ции, в об­ра­зе дей­ст­вия, в твор­че­ском ак­те…

В выс­шей сте­пе­ни во­пло­щён­но­сти в ми­ре при­сут­ст­ву­ет наи­боль­шая «часть» ду­ши, пред­на­зна­чен­ная к во­пло­ще­нию. Но веч­ный центр ду­ши ос­та­ёт­ся на не­бе. Ду­ша од­но­вре­мен­но и в ми­ре сем, и не от ми­ра се­го, че­ло­век – жи­тель не­бес, но при­ше­лец в ми­ру. Зем­ная и не­бес­ная час­ти ду­ши со­еди­не­ны ду­хов­ной свя­зью, ко­то­рая соз­наёт­ся толь­ко в мо­мен­ты са­мо­уг­луб­ле­ния. Зре­лый че­ло­век спол­на яв­ля­ет­ся жи­те­лем зем­ли, но ему наи­бо­лее от­кры­ва­ют­ся и не­бес­ные его ис­то­ки. Плоть ста­но­вит­ся до­мом ду­ши, вме­сте с тем про­яс­ня­ет­ся ду­хов­ная связь с не­бес­ной ро­ди­ной. Это и вы­ра­жа­ет­ся в том, что соз­на­ние сво­его мес­та в ми­ре, ори­ен­та­ция в нём не­от­рыв­на от осоз­на­ния при­зва­ния в веч­но­сти.

Эти закономерности от­но­сят­ся и к судь­бе че­ло­ве­че­ст­ва. Бла­гой итог во­пло­ще­ния не пре­до­пре­де­лён. На всех эта­пах че­ло­век, на­род и че­ло­ве­че­ст­во в це­лом мо­гут из­ме­нить соб­ст­вен­ной мис­сии, и чем вы­ше сте­пень воплощённо­сти ду­ха, тем боль­ше ис­ку­ше­ний и тем зло­ве­щей мо­жет ока­зать­ся пре­сту­п­ле­ние, то есть пе­ре-сту­п­ле­ние че­рез се­бя, че­рез соб­ст­вен­ное бо­го­че­ло­ве­че­ское дос­то­ин­ст­во. В ре­аль­ной же судь­бе подъёмы че­ре­ду­ют­ся с па­де­ния­ми и по­бе­ды с по­ра­же­ния­ми, про­яс­нён­ность ду­ши и соз­на­ния сменяются их за­мут­нён­но­стью. Души лич­ные и со­бор­ные вхо­дят в мир как бы пуль­си­руя, на­сту­пая на ха­ос по доб­рой во­ле, или от­сту­пая, от­па­дая от мис­сии во­пло­ще­ния из-за непреодолимого сопротивления хаоса или по зло­му про­из­во­лу.

Мир сей есть аре­на пре­об­ра­же­ния бы­тия, «ли­ния фрон­та» борь­бы до­б­ра как ис­пол­не­ния Бо­же­ст­вен­но­го за­мыс­ла и зла как со­про­тив­ле­ния во­ле Твор­ца. В этой жиз­ни всё про­ис­хо­дит, ре­ша­ет­ся, ис­пол­ня­ет­ся, но итоги её накапливаются в веч­но­сти: «Ис­тин­но го­во­рю вам: что вы свя­же­те на зем­ле, то бу­дет свя­за­но на не­бе; и что раз­ре­ши­те на зем­ле, то бу­дет раз­ре­ше­но на не­бе» (Мф. 18, 18).

Веч­ность объ­ем­лет зем­ную вре­мен­ность, из веч­но­сти вы­хо­дят на аре­ну вре­ме­ни но­вые уча­ст­ни­ки ми­ро­вой дра­мы, ка­ж­дый в своё вре­мя и ме­сто, с соб­ст­вен­ным на­зна­че­ни­ем. В жиз­ни, в пы­лу бит­вы, ду­ша че­ло­ве­ка ско­ва­на ма­те­ри­аль­но­стью, её взор и соз­на­ние замкнуты мирским измерением. При вы­хо­де в веч­ность по окон­ча­нии плот­ской жиз­ни, обо­га­щён­ная опы­том зем­но­го пу­ти, ду­ша вос­со­еди­ня­ет­ся со сво­ей веч­ной серд­це­ви­ной, где вновь от­кры­ва­ет­ся зре­ние веч­но­сти. Из ог­ра­ни­чен­но­го сво­ей ро­лью уча­ст­ни­ка зем­ных со­бы­тий ду­ша пре­вра­ща­ет­ся во все­ви­дя­ще­го и все­по­ни­маю­ще­го зри­те­ля, когда все вре­ме­на и про­стран­ст­ва это­го ми­ра и всё про­ис­хо­дя­щее в нём от­кры­ты взо­ру веч­но­сти, но ду­ша не мо­жет при­нять воплощённо­го уча­стия в зем­ных со­бы­ти­ях.

Та­ким образом, на ка­ж­дый наш по­сту­пок взи­ра­ют все жив­шие и все бу­ду­щие по­ко­ле­ния, ка­ж­дое на­ше дви­же­ние не остаётся не­за­ме­чен­ным. В этом со­при­ча­ст­ность, со­бор­ность всех лю­дей, и в этом же их вза­им­ная от­вет­ст­вен­ность. Из веч­но­сти зем­ную жизнь на­блю­да­ют не рав­но­душ­ные зри­те­ли, а глу­бо­ко за­ин­те­ре­со­ван­ные уча­ст­ни­ки, ибо от про­ис­хо­дя­ще­го здесь и те­перь за­ви­сит итог жиз­ни про­шлых по­ко­ле­ний, и ус­ло­вия бу­ду­щих во­пло­ще­ний. Все лю­ди свя­за­ны со все­ми вза­им­ной от­вет­ст­вен­но­стью, так как серд­це­ви­ной ду­ши со­еди­не­ны в об­щем ло­не Со­фии как Ду­ше ми­ра. Все ду­ши род­ст­вен­ны и из­вест­ны друг другу в веч­но­сти. Здесь же за­да­ча в том, что­бы вспом­нить, опо­знать и во­пло­тить в зем­ной жиз­ни об­ще­че­ло­ве­че­скую род­ст­вен­ность.

В на­ше вре­мя че­ло­ве­че­ст­во всту­пи­ло в эпо­ху фи­зи­че­ской зре­ло­сти, что са­мо по се­бе не гарантирует зрелости духовной. Соз­да­ние аде­к­ват­но­го те­лес­но­го об­ли­ка и ов­ла­де­ние ма­те­ри­ей со­про­во­ж­да­ет­ся ду­хов­ной не­до­раз­ви­то­стью воплощённой ду­ши, не пол­ным осоз­на­ни­ем со­вер­шён­но­го и с­вер­шив­ше­го­ся в ми­ро­вой пло­ти. Тяж­кий груз про­шло­го не по­зво­лил под­го­то­вить­ся к соб­ст­вен­ной зре­ло­сти. Ци­ви­ли­за­ция как ни­ко­гда раз­ви­та, но пло­ды её ока­зы­ва­ют­ся гу­би­тель­ны­ми. Че­ло­век бо­лее чем ко­гда-ли­бо ста­но­вит­ся фак­ти­че­ски от­вет­ст­вен­ным за со­стоя­ние при­ро­ды, кос­мо­са, но со­вре­мен­ные по­ко­ле­ния бес­печ­ны и без­от­вет­ст­вен­ны, от­чу­ж­де­ны от ду­хов­ных ос­нов и твор­че­ско­го при­зва­ния ци­ви­ли­за­ции.

На­сту­пив­шая и не­со­сто­яв­шая­ся зре­лость мо­жет обер­нуть­ся стар­че­ским ин­фан­ти­лиз­мом и со­пут­ст­вую­щим ма­раз­мом – упад­ком, раз­ло­же­ни­ем. Вы­ход из кри­зи­са – в осоз­на­нии че­ло­ве­ком соб­ст­вен­но­го бо­го­по­доб­но­го дос­то­ин­ст­ва, сво­бо­ды и все­лен­ской от­вет­ст­вен­но­сти. Но са­мо­осоз­на­ние не­воз­мож­но без об­ре­те­ния все­лен­ской па­мя­ти. Что­бы по­нять, ку­да мы идём и вспом­нить, ку­да долж­ны ид­ти, не­об­хо­ди­мо вновь кри­ти­че­ским взо­ром обо­зреть путь кос­ми­че­ско­го во­пло­ще­ния.

Ду­ша че­ло­ве­ка во­шла в этот мир, низ­ри­ну­лась до глу­бин хао­са и за­тем воз­вра­ща­ет­ся на не­бо, но те­перь уже Но­вое Не­бо, не­ся с со­бой Но­вую Зем­лю. Нис­хо­ж­де­ние-вос­хо­ж­де­ние в одном измерении по­сле­до­ва­тель­ны, в другом – еди­но­вре­мен­ны. Они раз­во­ра­чи­ва­ют­ся в че­ло­ве­че­скую ис­то­рию, в то же вре­мя яв­ля­ют­ся судь­бой ка­ж­до­го че­ло­ве­ка. Про­жи­вая ис­то­рию, че­ло­ве­че­ст­во об­ре­та­ет не­что но­вое, но и те­ря­ет что-то из про­шло­го. По­гру­жа­ясь в мир, душа всё более от­кры­ва­ется зем­ным ре­аль­но­стям, но в ней ту­ск­не­ют рай­ские пер­во­об­ра­зы. Стре­мясь вер­нуть­ся на не­бо, мы об­ре­та­ем но­вое ду­хов­ное ви­де­ние, со­би­ра­ем и кри­стал­ли­зу­ем свою ду­шу, но, в то же вре­мя, те­ря­ем со­кро­вен­ную связь с кос­ми­че­ской пло­тью и при­род­ны­ми ду­ха­ми.

На за­ре че­ло­ве­че­ст­ва лю­ди бы­ли в бо­лее глубоких индивидуальных от­но­ше­ни­ях с при­ро­дой и боль­ше вла­де­ли её тай­на­ми. Ци­ви­ли­зо­ван­ное че­ло­ве­че­ст­во об­ры­ва­ет «пу­по­ви­ну», свя­зы­ваю­щую его с ос­но­ва­ния­ми кос­мо­са. Со­вре­мен­но­му че­ло­ве­ку, что­бы вспом­нить на­ча­ло ми­ро­вой ис­то­рии, как на­ча­ло во­пло­ще­ния, не­об­хо­ди­мо об­ра­тить­ся к древ­ним ми­фам – кла­до­вой че­ло­ве­че­ской па­мя­ти, по­ста­рать­ся взо­ром, умуд­рён­ным ис­то­ри­че­ским опы­том, про­ник­нуть в тай­ну древ­них ска­за­ний. Не слу­чай­но по-гре­че­ски од­ним сло­вом «ми­фос» обо­зна­ча­ет­ся и миф, и мысль, а так­же ска­за­ние, пре­да­ние, речь, сло­во, со­вет, ука­за­ние, во­прос, за­мы­сел, план, из­ре­че­ние, по­ве­ст­во­ва­ние, сказ­ка, сю­жет, фа­бу­ла.

АПОФЕОЗ ИДЕОЛОГИЧЕСКОЙ МАНИИ

Формирование психологии идеологического избранничества можно проследить по книге И.Р. Шафаревича «Социализм как явление мировой истории», начиная с утопии Платона «Государство». Прежде всего, выделяется класс посвящённых, или избранных, остальные делятся на приближённых и отверженных. Посвящённые – группа эзотериков, приобщённых к тайным целям и методам тотального идеологического служения. Идеологические маньяки являются носителями идеологического откровения, их потребности оказываются требованиями самой идеологии. Приближённые служат слепым орудием посвящённых, или материалом идеологического переустройства. Наиболее заслуженные из них могут стать посвящёнными. Неугодные же отбрасываются в отверженные. Отверженные – большая часть живущих – принципиально чужды идеологии; сопротивляющиеся из них подлежат уничтожению, оставшиеся – порабощению режимом лжи и насилия. От рождения и до смерти отверженный отвержен и путь в посвящённые ему закрыт. Иногда отверженный может пробиться в приближённые, но и здесь он на подозрении по происхождению.

Избранные и посвящённые погружены в особое идеологическое поле, где культивируются античеловеческие качества. Прежде всего, идеомания ведёт к отрыву от традиционной культуры и её истоков. Духовно-нравственная деградация сопровождается созданием псевдокультуры, которая разрушает дисциплинирующие нравственные устои, раскрепощает демонические влечения. Идеологически посвящённый представляет собой тип духовного отщепенца, могущего происходить из любой социальной группы. Его мироощущение формируется вне укоренённости в истории, культуре, традициях.

В «Государстве» Платона существует разделение на философов (посвящённые), стражников (Приближённые), ремесленников и земледельцев (отверженные). Первые создают законы. Их «страстно влечёт к познанию, приоткрывающему им вечно сущее и не изменяемое возникновением и уничтожением бытие». Философы пополняются за счёт лучших стражей. Им принадлежит неограниченная власть в государстве. Стражники и воины – охраняют законы, лучшие их качества – это «качества сторожевой собаки». Ремесленники и земледельцы никогда не могут стать стражниками.

В христианской ереси катаров совершенные (посвящённые) составляли эзотерическую часть секты. Верящие (приближённые) должны были относиться к совершенному как к божеству и поклоняться ему. Совершенным было открыто всё учение секты вплоть до крайних её взглядов. Для самовоспитания они в мирской жизни должны были соблюдать многочисленные запреты. Верящие обязаны были содержать совершенных. Отверженные же – это большая часть людей, души и тела их являются порождением зла. Они не имеют надежды на спасение и обречены погибнуть.

Ярко выражена психология избранничества в секте XIII–ХIV веков «Свободные духи». Свободный дух – «это царь и властелин всего сущего, ему принадлежит всё, и он может им распоряжаться по своему усмотрению». Свободные духи безгрешны и свободны от моральных ограничений. Ничто, совершённое плотью такого человека, «не может ни уменьшить, ни увеличить его божественности». Поэтому он может предоставить ей полную свободу: «Пусть лучше погибнет целое государство, чем он воздержится от того, что требует его природа».

В ХV веке у таборитов верные, избранники Божии, апостолы (посвящённые) требовали уничтожения всех злых, врагов Божиих (отверженных). Действовать при этом было необходимо «ревностно и жёстко».

В ХV веке у анабаптистов избранные – это святые, чистые, которые свободны от всех запретов.

Все христианские секты и в этом измерении насаждали антихристианский дух.

Томас Мюнцер в XVI веке утверждал, что власть Бога на земле – это власть избранных (община, церковь, господство избранных). Этот народ является зеркалом всего мира. Для различения добра от зла, Бога от дьявола все должны довериться избранному. Он же «должен изложить откровение и идти вперёд, во главе». Приближённые должны исполнять роль меча для истребления безбожников. Безбожники же (отверженные) не имеют права жить, «разве только избранные им это позволят».

В XVI веке у Томаса Мора замкнутое сословие отцов (посвящённых) руководит государством, которое регулирует всю жизнь в стране. Главное занятие их состоит в «заботе и наблюдении, чтобы никто не сидел праздно, а чтобы каждый усердно занимался своим трудом». Сами они освобождены от трудовой повинности. Отверженных Томас Мор характеризует так: «Простой народ с его тупой сообразительностью не в силах добраться до таких выводов, да ему и жизни на это не хватит, так как она занята у него добыванием пропитания».

В «Городе Солнца» Томаса Кампанеллы (XVI–нач. XVII в.) Верховный правитель, называемый также Солнцем, Метафизиком, – это самый учёный человек общества, знающий «историю всех народов, все обычаи, религиозные обряды, законы», знакомый со всеми науками. При Метафизике каста посвящённых – высокие должностные лица, сочетающие и функции жречества. Они обязаны «очищать совесть граждан». И Мор и Кампанелла предполагали наличие рабства.

В так называемом «Союзе равных» во Франции эпохи Великой революции равные – те же посвящённые и избранные, занимающие далеко неравное со всеми остальными положение. Они формируют план переустройства общества, поставляют для этого кадры и контролируют весь процесс. Большая же часть общества – отверженные – служит слепым орудием такого строительства.

Все идеократические сообщества созданы на небытийной основе и распространяют вокруг себя атмосферу разрушения и подавления: ненависть, агрессивность, тотальный контроль, все регламентируется, нивелируется, отменяются традиции, органичные нормы, разрушаются естественные границы. В некоторых идеологических системах открыто именовался движущий их дух. В секте «Свободных духов» культивировалось люциферианство, существовало поклонение сатане. У восставших еретиков в Умбрии в Италии в 20-е годы XIV века высшим божеством был сатана. Рентеры в Англии XVIII века утверждали тождество дьявола и Бога: «Дьявол есть Бог, ад есть небо, грех – святость, проклятие – спасение». Такая онтология вела к соответствующей морали: «наиболее совершенны или любезны Богу те мужчины и женщины, которые совершают наибольшие грехи с наименьшим раскаянием». Так француз Мелье – утопический коммунист – говорил о себе: «Я сам сейчас не более как ничто». Последними словами его завещания были: «Этим ничто я тут и закончу». Французский материалист Дешан в своей «Истинной системе» написал: «Всё – Ничто. Всё и Ничто – одно и то же… В чём причина существования? Ответ. Причина в том, что ничто есть нечто, в том, что оно – существование, в том, что оно – всё… Бог есть ничто: само существование».

Идеологически одержимые – посвящённые – спаяны в воинственный орден избранных – отщепенцев от человеческого сообщества. В XIX веке анархист М.А. Бакунин поучал: «Революционер – человек обречённый. Все нежные чувства родства, любви, дружбы, благодарности и даже самой чести должны быть задавлены в революционере. Он не революционер, если ему чего-либо жалко в этом мире. Он знает только одну науку – науку разрушения». С.Г. Нечаев (Ленин называл его «титаном революции») доводит принципы маниакального отщепенства до совершенства в «Катехизисе революционеров»: «Революционер – человек обречённый. У него нет ни своих интересов, ни дел, ни чувств, ни привязанностей, ни собственности, ни даже имени. Всё в нём поглощено единым исключительным интересом, единой мыслью, единой страстью – революцией». Таким образом, посвящённый, или избранный (революционер) – безличен и является слепым орудием, «плотью» и проводником идеологии. О роли приближённых в «Катехизисе» сказано: «У каждого товарища должно быть под рукою несколько революционеров 2-го и 3-го разрядов, то есть не совсем посвящённых. На них он должен смотреть, как на часть общего революционного капитала, отданного в его распоряжение». Отверженному же миру Нечаев отводил традиционную участь – уничтожение.

Так обстояло дело во всех идеократических режимах вплоть до нашего времени, когда избранные называли себя революционерами, нашей партией, авангардом, гегемоном, пролетариатом, передовым, или революционным, классом, а с начала девяностых годов – демократами. Приближённые – это союзники пролетариата, социально близкие. Отверженные же – это классовые враги, буржуи, враги народа, в первой половине девяностых они именовались красно-коричневыми, коммуно-фашистами. Меняются наименования, но един психологический тип и конституция – функциональная структура, только оттачивающиеся в веках.

Каковы общие черты избранных, посвящённых? Они ощущают причастность к некоему тайному тотальному заданию и регламентируют в соответствии с ним всю свою жизнь. Вместе с тем, избранный чувствует необузданную волю к подчинению мироздания идеологическим потребностям, к уничтожению всего, что этому сопротивляется. На этой основе он ощущает единство со всеми, кто «посвящен» в тайну служения (товарищи), испытывает враждебное отношение ко всем остальным людям. Посвящённый, всецело подчиняясь идеологическим нормам, ощущает себя неким источником правил для всех, распорядителем всего. Поэтому посвящённые чувствуют себя свободными от общечеловеческих норм, используют их как средство в достижении идеологических целей. Этим объясняется беспринципное манипулирование моральными принципами, тем более чудовищное, что оно не осознается.

Психология идеологического избранничества – это одержимость духами (бесами) небытия, идеологическая маниакальность, переживаемая как откровение: «Верховенский весь трясётся от бесовской одержимости, вовлекая всех в исступлённое вихревое кружение. Всюду он в центре, он за всеми и за всех. Он – бес, вселяющийся во всех и овладевающий всеми. Но и сам он бесноватый. Петр Верховенский, прежде всего, человек совершенно опустошённый, в нём нет никакого содержания. Бесы окончательно овладели им и сделали его своим послушным орудием. Он перестал быть образом и подобием Божиим, в нём потерян уже лик человеческий. Одержимость ложной идеей сделала Петра Верховенского нравственным идиотом» (Н.А. Бердяев). Нравственный идиотизм – это критерий идеологической вменяемости.

Таким образом, посвящённые – это «плоть» небытийной идеологии. Члены этого замкнутого сословия обретают внечеловеческий характер, познают высшее, истинное знание о мире. Апеллируя к этому знанию, каста посвящённых стремится перестроить мир в соответствии с ним. Для этого необходимо установить господство избранных, сосредоточить в их руках власть. Носителем идеологии не может быть какой-либо народ, класс, социальная группа, поскольку идеология враждебна всякому органичному социуму и нацелена на его разрушение. Быть идеологической плотью может лишь то общественное образование, которое изначально сложилось на идеологических принципах. РСДРП(б)-ВКП(б)-КПСС – это союз идеологически посвящённых, идеологически избранных, верных идеологии. Не случайно Сталин называл партию своеобразным орденом меченосцев, а Бухарин – революционным орденом. Это новая общественная (по существу антиобщественная) организация, несущая новую весть о мироустройстве, объединяющая кадры глобального переустройства и во имя этого призванная внедряться во все сферы жизни. Парт-ячейка проводит решения партии, которые должны нейтрализовать всякие проявления жизнеутверждающей воли во всех органичных ячейках общества. Этим положительная структура общества продублирована структурой ирреальности, цель которой – перерождение общества по небытийному проекту: «Партия – союз людей особого склада: вооруженные идеологией, они причастны новой действительности, которую эта идеология обещает миру» (А. Безансон).

Отношение к миру как к сырью для идеологического переустройства отменяет все законы, моральные нормы, традиции, естественные границы: «Диктатура пролетариата есть власть, осуществляемая партией, опирающейся на насилие и не связанной никакими законами» (В.И. Ленин); «Большевизм есть партия, несущая идею претворения в жизнь того, что считается невозможным, неосуществимым и недопустимым. Мы – партия, состоящая из людей, делающих из невозможного возможное» (Г.Л. Пятаков). Идеологическая одержимость проникает в святая святых внутренней жизни человека: «Всё, на чём лежит печать человеческой воли, не должно, не может считаться неприкосновенным, связанным с какими-то непреодолимыми законами» (Г.Л. Пятаков). Попрание всего и вся, одержимость святотатством наделяет чувством миссионерства при полном подчинении себя «великой» миссии радикальной переломки мироздания. Партия и есть сообщество людей революционной миссии, поэтому «ради чести и счастья быть в её рядах мы должны действительно пожертвовать и гордостью, и самолюбием, и всем прочим» (Г.Л. Пятаков[1]). В идеологизированном сознании размываются незыблемые жизненные ориентиры, произвольное обращение с нравственными категориями превращается в общезначимое моральное предписание. Истина становится относительной и классовой, мораль – революционной или буржуазной, жизненные устои – реакционными, а различные формы необузданной анархии, насилия и разрушения – прогрессивными, революционными.

Коммунистическая партия,[2] стремилась к распространению своей частичности на весь мир, требовала от своих служителей полной самоотдачи. Вместе с тем идеология редуцирует[3] человеческий микрокосм к партийной частичности, что лишает человека ощущения собственного «Я», делает его невменяемым и парализует волю: «Возвращаясь в партию, мы выбрасываем из головы все ею осуждённые убеждения, хотя бы мы их защищали, находясь в оппозиции… В прибегании к этому насилию, с целью сломить себя и быть в полном согласии с партией и сказывается суть настоящего большевика-коммуниста… Я буду считать чёрным то, что считал, и что могло мне казаться белым, так как для меня нет жизни вне партии, вне согласия с ней» (Г.Л. Пятаков). Критерий истины – в партии, более того, партия и есть сама истина: «Я знаю, что быть правым против партии нельзя. Правым можно быть только с партией, ибо других путей реализации правоты история не создала» (Л. Троцкий). Весь жизненный горизонт сужается до партикулярного – частичного, то есть партийного. То, что не поименовано партийным языком, – не существует и не имеет права на существование. Место физической Вселенной, логического универсума занимает система партийного просвещения, идеологический универсум.

Насильственное превращение себя в винтик партии наделяет внутренней мотивацией для осуществления неограниченного насилия в обществе. Лишая человека всех человеческих достоинств и даже признаков, орден меченосцев одарял своих «рыцарей» ощущением огромной власти, чувством повелителей мира, ибо члены партии являются винтиками коллективного демиурга, захваченного глобальным переустройством мироздания. Но даже стремление к власти в данном случае не могло быть подлинным и не могло реализовываться вполне. Ибо подобное самоотождествление с идеологией – крайняя степень идеомании – делает человека нежизнеспособным вне партии. Это видно на примере неудачливых вождей коммунистической оппозиции. Будучи на гребне партийной карьеры, они производили впечатление гигантов, имеющих чёткие цели, железную волю, огромную мощь в манипулировании массами. Но как только судьба выбрасывала их за пределы генеральной линии партии, они оказывались безвольными слизняками. И даже перед лицом смерти, на которую их обрекла партия, они оставались преданными ей (Каменев, Зиновьев, Пятаков, Бухарин).

---

[1] Г.Л.Пятаков – один из лидеров партии, подвергшийся опале и затем покаявшийся.

[2] Партия – от французского parti – часть, группа.

[3] Редукция – сведение сложного к простому и высшего к низшему, примитивизация явления.

ГИБЕЛЬ БОГОВ НАТУРАЛИЗМА[1] Часть 16. Бо­го­че­ло­ве­че­ская диа­лек­ти­ка во­пло­ще­ния

Предлагается эскиз мироустройства, основанный на христианском Благовестии, учитывающий всё вышесказанное в книге «Под сенью Креста».

Те­ма во­пло­ще­ния веч­ной ду­ши че­ло­ве­ка – это во­прос о пло­ти ми­ра, о при­чи­нах и це­ли метаморфоз кос­ми­че­ской ма­те­рии. На­уч­но-тех­ни­че­ская ци­ви­ли­за­ция по­след­них ве­ков за­ня­та кро­пот­ли­вым тал­му­ди­ро­ва­ни­ем от­дель­ных фраг­мен­тов ми­ро­вой пло­ти. Соз­дан ог­ром­ный ап­па­рат нау­ки, на­ко­п­ле­ны гран­ди­оз­ные зна­ния, чуть ли не уд­ваи­ваю­щие­ся ка­ж­дые де­сять лет. Но зна­ния как та­ко­во­го и по­ни­ма­ния су­ти ве­щей ста­но­вит­ся всё меньше. Сле­пой эн­ту­зи­азм «все­зна­ния», гос­под­ствую­щий в на­уч­ной сре­де, уд­ру­ча­ет и вы­ну­ж­да­ет от­ка­зы­вать­ся от при­выч­ных под­хо­дов, ис­кать от­ве­ты на во­про­сы о смыс­ле, ко­то­рые сей­час не принято да­же ста­вить.

Эти по­ис­ки при­во­дят к убе­ж­де­нию, что тра­ди­ция хри­сти­ан­ско­го бо­го­слов­ст­во­ва­ния и фи­ло­соф­ст­во­ва­ния и есть за­бы­тая ус­та­нов­ка на обретение смыс­ла. Бо­го­сло­вие и фи­ло­со­фия бы­ли не от­вле­чен­ной за­умью, а ес­те­ст­вен­ной по­треб­но­стью по­зна­ния, пред­став­ле­ния­ми о жиз­нен­но важ­ных началах. Кон­цеп­ция гре­хо­па­де­ния, те­мы Бо­го­во­пло­ще­ния, тро­ич­но­сти, со­фий­но­сти, кре­сто­не­се­ния, сво­бо­ды, пер­со­на­лиз­ма – не аб­ст­ракт­ные и отвлечённые про­бле­мы, ре­ше­ние ко­то­рых ин­те­рес­но са­мо по се­бе как не­кая кра­си­вая за­да­ча. Это глу­бо­ко эк­зи­стен­ци­аль­ные про­бле­мы, яв­ляю­щие­ся ос­но­вой че­ло­ве­че­ско­го су­ще­ст­во­ва­ния. Без их решения мы не способны по­нять ни смысл жиз­ни, ни смысл кон­крет­ных яв­ле­ний.

Для то­го что­бы ра­зо­брать, что у нас под но­га­ми, мы долж­ны под­нять гла­за к не­бу и, очи­стив взор ли­це­зре­ни­ем выс­ших сущ­но­стей, раз­гля­деть зем­ные пред­ме­ты. В этой гла­ве я пред­ла­гаю эс­киз ми­ро­уст­рой­ст­ва, от­кры­ваю­щий­ся с бо­го­слов­ско-фи­ло­соф­ской по­зи­ции, опи­сан­ной в пре­ды­ду­щих гла­вах книги «Под сенью Креста».

В хри­сти­ан­ском ми­ре ещё не создана цельная картина хри­сти­ан­ской кос­мо­ло­гии – уче­ние о раз­ви­тии ми­ра, все­лен­ной. В существующих космологических представлениях сильны фраг­мен­ты вет­хо­за­вет­ной и ре­ци­ди­вы язы­че­ской космологии. Со­вре­мен­ное же сознание вымуштровано ан­ти­хри­сти­ан­ским гу­ма­ни­змом. В подлинно христианском «мироощущении космология становится антропоцентричной, а антропология христоцентричной» (арх. Киприан). Что­бы по­стро­ить хри­сти­ан­скую кос­мо­ло­гию – в со­от­вет­ст­вии с от­кро­ве­ни­ем Бо­го­че­ло­ве­ка, не­об­хо­ди­мо пре­ж­де об­на­жить пу­ти тео­ан­тро­по­го­нии (про­ис­хо­ж­де­ния и внут­рен­не­го взаи­мо­дей­ст­вия бо­го­че­ло­ве­че­ско­го на­ча­ла) и кос­мо­го­нии (про­ис­хо­ж­де­ния ми­ро­зда­ния), – пред­мир­ных им­пуль­сов Твор­че­ско­го Ду­ха. Кос­мо­ло­гия же есть от­ра­же­ние в пред­мет­ном ми­ре диа­лек­ти­ки тео­ан­тро­по­ло­гии – Бо­го-че­ло­ве­ко-во­пло­ще­ния.

Со­зи­дая мир Бог идёт на твор­че­ское са­мо­рас­пя­тие и на му­ку ро­ж­де­ния. Тво­рец не­по­сред­ст­вен­но и во всей пол­но­те Сво­ей сущ­но­сти про­ни­ца­ет до­бы­тий­ный ха­ос (зем­лю), об­ра­ща­ет его в ма­те­рию Но­во­го Тво­ре­ния, в плоть Но­во­го Бы­тия. Вхо­ж­де­ние-нис­хо­ж­де­ние Бо­га в ме­о­ни­че­ские безд­ны и есть Бо­го­во­пло­ще­ние, которое на­ча­лось пред­мир­но. Но это про­цесс бо­го­че­ло­ве­че­ский, в ко­то­ром у че­ло­ве­ка свой кре­ст­оносительный путь. Бог во­пло­тил­ся и ос­вя­ща­ет этим вхо­ж­де­ние в мир, при­зы­ва­ет к во­пло­ще­нию и че­ло­ве­ка. При­няв Хри­ста, как во пло­ти при­шед­ше­го Бо­га, хри­стиа­нин при­зван при­нять вме­сте с Ним и плоть ми­ра.

«Хри­сти­ан­ст­во, по су­ще­ст­ву сво­ему, есть прин­ци­пи­аль­ное и без­ус­лов­ное уп­разд­не­ние дуа­лиз­ма бы­тия ма­те­ри­аль­но­го и ду­хов­но­го, чув­ст­вен­но­го и умо­по­сти­гае­мо­го, т.к. при­не­сён­ная им “до­б­рая весть” от­но­сит­ся к спа­се­нию це­ло­го че­ло­ве­ка, с вклю­че­ни­ем его те­лес­но­го и чув­ст­вен­но­го бы­тия, а чрез не­го и все­го ми­ра, т.е. со вклю­че­ни­ем ма­те­ри­аль­ной при­ро­ды: “но­во­го не­ба и но­вой зем­ли по обе­то­ва­нию Его ча­ем, иде­же прав­да жи­вет”. Эта идея ду­хов­ной чув­ст­вен­но­сти, обо­же­ст­в­ляе­мой те­лес­нос­ти или бо­го-ма­те­рии, оп­ре­де­ляю­щая со­бой соб­ст­вен­но хри­сти­ан­скую муд­рость, бы­ла “бе­зу­ми­ем для эл­ли­нов”» (Вл.C. Со­ловь­ев).

Че­ло­век – жи­тель не­бес, но по­слан­ник Бо­жий в ми­ру. Че­ло­ве­че­ст­во – это ок­ро­вав­лен­ные паль­цы на дес­ни­це Твор­ца, погружённой в ми­ро­вую плоть. По­то­му «не хо­тим сов­лечь­ся, но об­лечь­ся, что­бы смерт­ное по­гло­ще­но бы­ло жиз­нью. На сие са­мое и соз­дал нас Бог и дал нам за­лог Ду­ха» (2 Кор. 5, 4-5). Мы пред­на­зна­че­ны при­нять ми­ро­вую плоть с её смерт­но­стью, но с тем, что­бы пре­об­ра­зить её сво­им вос­кре­се­ни­ем (что­бы смерт­ное по­гло­ще­но бы­ло жиз­нью).

Хри­стос Все­объ­ем­лю­щий присутствует в ми­ре как Смыс­ло­об­ра­зую­щий Ло­гос, под­дер­жи­ваю­щий строй бы­тия и бы­тие са­мо­го че­ло­ве­ка. Хри­стос при­сут­ст­ву­ет в ми­ре и тем, что здесь есть че­ло­век, ибо все мы – те­ло Хри­сто­во, плоть и чле­ны Его. Бог не ос­тав­ля­ет нас ни­ко­гда, ра­ди нас Он при­ни­ма­ет во­пло­ще­ние и кре­ст­ную му­ку. Бог про­хо­дит путь, ко­то­рый при­зван прой­ти че­ло­век. Бог вен­ча­ет этот путь спа­си­тель­ным для че­ло­ве­ка за­вер­ше­ни­ем, не­ве­ро­ят­ным и чу­дес­ным про­ры­вом из ло­на смер­ти – Вос­кре­се­ни­ем. В зем­ном пу­ти Ии­су­са Хри­ста явлен ду­хов­ный смысл кос­ми­че­ско­го пу­ти че­ло­ве­че­ской ду­ши.

Тво­ре­ние ми­ра, пред­ме­тов, су­ществ, кос­ми­че­ская эво­лю­ция – яв­ля­ют­ся ре­зуль­та­том эк­зи­стен­ци­аль­ной диа­лек­ти­ки Бо­же­ст­вен­но­го и че­ло­ве­че­ско­го сотвор­че­ст­ва. Ми­ро­зда­ние в глу­би­нах сво­их тео­ан­тро­по­мор­фич­но – несёт бо­го­че­ло­ве­че­ские фор­мы. Тео­ан­тро­по­ге­нез (про­ис­хо­ж­де­ние бо­го­че­ло­ве­че­ско­го взаи­мо­дей­ст­вия) кладёт на­ча­ло кос­мо­ге­не­зу (про­ис­хо­ж­де­нию кос­мо­са, все­лен­ной). Стерж­нем кос­ми­че­ской эво­лю­ции яв­ля­ет­ся ан­тро­по­ге­нез (про­ис­хо­ж­де­ние, со­тво­ре­ние, а за­тем са­мо­твор­че­ст­во че­ло­ве­ка), как путь об­ре­те­ния пер­во­об­ра­зом че­ло­ве­ка пол­но­ты лич­но­ст­но­го бы­тия. Ан­тро­по­ло­гия (раз­ви­тие че­ло­ве­ка) яв­ля­ет­ся не ре­зуль­та­том, а дви­жу­щим на­ча­лом кос­мо­ло­гии (раз­ви­тия ми­ро­зда­ния).

Метафизическое познание пытается проникнуть в глубины миросозидания, встречными векторами которого являются пути нисхождения Бога к миру и восхождения человека к Богу.

Путь нисхождения Творца к миру, Бога к человеку:

Теогония:

- Бог за пределами Бога – самоопределение Бога к творению.

- Становление Бога Богом-Творцом.

- Триипостасные взаимоотношения Бога-Творца в миротворении.

Космогония:

- Выделение в Боге лона рождения, формирование предвечной основы бытия.

- Противопоставление предвечного хаоса (библейская земля) и

- Мира духовных первообразов (библейское небо).

Антропогония:

- Рождение человека в Боге, предвечная богочеловечность.

- Творение первообраза человека (Адам, Ева).

- Происходящее в раю до акта «грехопадения».

Путь восхождения человека и мира к Богу:

Космология:

- Внедрение душ в хаос и становление космоса из хаоса.

- Хаос – материя – плоть – тело.

- Строение космоса, природная законосообразность.

Антропология:

- Выделение человекоподобного существа.

- Обретение человеком собственной плоти – человеческого тела.

- Кристаллизация личностного начала в человеке.

Теология:

- В природе – восстание человеческого духа из мрака хаоса и воплощение.

- В истории – очищение человеческого духа, персонализация и устремление личности к своему божественному источнику.

- Богопознание как форма самосознания разумного человеческого существа.

---

[1] Натурали́зм (фр. naturalisme; от лат. naturalis – природный, естественный) – материалистическое атеистическое мировоззрение, рассматривающее природу как универсальный принцип объяснения всего сущего.

В РУССКОЙ ЗАРУБЕЖНОЙ ЦЕРКВИ

 С митрополитом Виталием и архиепископом Илларионом

В девяностом году меня (как издателя журнала русской христианской культуры «Выбор», лидера Российского Христианского демократического движения) пригласили в Нью-Йорк выступить на заседании Синода Русской Православной Церкви за рубежом. Я рассказывал о начавшемся духовном возрождении в России. Но главным был вопрос о приходах Зарубежной Церкви в России. Говорил, что открытие параллельных приходов объективно никак не мотивировано: ни церковно-канонически, ни историей Церкви в России и за рубежом, ни современной ситуацией. Владыки вежливо выслушали, но возразили единогласно и как прописную истину: Церковь в России ещё и не Церковь, а филиал КГБ, а власть – полностью коммунистическая. Поэтому открывать приходы необходимо для возрождения православия в России.

Летом девяностого года встречался в Нью-Йорке с митрополитом Виталием – главой Русской Зарубежной Церкви. Присутствующий священник Глеб Якунин яростно убеждал владыку Виталия активно открывать приходы Зарубежной Церкви в СССР: Московская Патриархия – давно уже не Церковь, ибо всё её руководство – агенты КГБ. Я с этим не мог согласиться категорически и убеждал, что открывать параллельные приходы в России нельзя, прежде всего потому, что по опыту истории известно: разделить и расколоть что-либо легко, а воссоединить впоследствии очень трудно. Православные приходы разных юрисдикций создают нездоровую атмосферу соперничества, дрязг, провинившиеся священнослужители получают возможность избежать санкций священноначалия, перейдя в соседнюю юрисдикцию. Кроме того, раскол создаёт благоприятные возможности для режима государственного атеизма разлагать церковную организацию и усугублять раскол, инфильтрируя агентов к зарубежникам.

Высказался я и о послании митрополита Виталия, по которому при переходе приходов Московской Патриархии в юрисдикцию Зарубежной Церкви все прихожане должны коленопреклоненно каяться перед иерархом Зарубежной Церкви. Было бы понятно, если бы представитель Зарубежной Церкви призывал покаяться обе стороны: православные за рубежом во многом сохранили чистоту предания, но только благодаря тому, что покинули поле российской брани с богоборчеством; мы в России многое утеряли, но сохранили остатки веры в пасти «красного дракона». Но владыка Виталий ухватился за «свидетельства» о. Глеба Якунина и ответил очень резко: это мы здесь в пасти дракона, ибо боремся с различными ересями, в том числе с булгаковщиной, шмемановщиной; но только мы знаем, как правильно славить Бога. Радикально, как о непростительных смертных грехах, а не вынужденных исторически изживаемых компромиссах, было сказано и о сергианстве, и об экуменизме. Московская Патриархия была характеризована по Якунину – это не Церковь, а отдел КГБ. Стало ясно, что раскол непреодолим, пока у руководства Зарубежной Церкви остаются люди, пронизанные гордыней и, вместе с тем, вполне суетными мирскими пристрастиями: они ведь действительно ждали, что православный народ в России покается перед ними и пригласит въехать в кремлевские соборы.

Выступление на Синоде РПЦЗ

Следующую попытку как-то повлиять на ретроградную позицию руководства Зарубежной Церкви я предпринял вскоре после августа 1991 года. На волне успехов РХДД по раскрепощению религиозной жизни в стране осенью 1991 года мы попытались проявить инициативу по объединению Русских Церквей. Нам как народным депутатам России удалось убедить Ельцина в исторической важности церковного объединения и его возможной исторической роли. Президент уполномочил председателя Комитета Верховного Совета РФ по свободе совести и меня как председателя подкомитета ВС вступить в качестве посредников в переговоры – сначала с руководством Зарубежной Церкви.

 С архиепископом (ныне митрополит – глава РПЦЗ) Илларионом в монастыре РПЦЗ в Джорданвилле. 1990 год.

 Я позвонил митрополиту Виталию в Нью-Йорк и подробно рассказал об инициативе российского президента (которая была сформулирована нами же) о посредничестве в воссоединении Церквей, предложил, чтобы мы – руководители Комитета – приехали в Нью-Йорк для предварительного обмена мнениями. Моими аргументами были – и крах коммунистического режима в России, и принятие законов, предоставивших Церкви свободу, и необходимость объединения всех сил страны и зарубежья в тяжелейшей работе по возрождению России. Надо сказать, что первая реакция владыки Виталия была вполне благожелательная. Он живо заинтересовался постановкой проблемы, не исключал подобный подход, задавал много вопросов, попросил перезвонить через два дня. Но через несколько дней со мной говорил уже другой человек – и по тону, и по содержанию. Мне было сказано, что в России ничего не изменилось, у власти находятся перекрашенные коммунисты, в руководстве же Патриархии – агенты КГБ, поэтому в настоящее время Зарубежной Церкви не с кем вести переговоры в России. Конечно, была в его словах и доля горькой правды, но по большому счёту это был голос всё той же гордыни. Мои аргументы о том, что нам – небольшой группе православных и антикоммунистов в Российском парламенте – удалось многое сделать, что говорит об изменении ситуации в России, в которой уже сейчас есть возможности для христианского делания, – не возымели действия. Я понял, что проблемы воссоединения можно обсуждать только со следующим поколением иерархов Русской Зарубежной Церкви. Что и подтвердилось впоследствии воссоединением Русских Церквей.

Вместе с тем, пытаясь актуализировать проблему воссоединение Церквей, в ноябре 1991 года мы с Глебом Анищенко обратились к иерархам Московской Патриархии и Русской Зарубежной Церкви.

ОБРАЩЕНИЕ

ПО ПОВОДУ ВЗАИМООТНОШЕНИЙ

МЕЖДУ ДВУМЯ ЧАСТЯМИ РУССКОЙ ЦЕРКВИ

Нас побуждает сделать это обращение не гордыня и стремление поучать иерархов, не политические мотивы, а боль и тревога чад Русской Церкви за её судьбу. Мы чувствуем, что раны, нанесённые Церкви богоборческими силами, проходят и через наши сердца.

И, может быть, самой страшной из этих ран является разделение на разные юрисдикции. В прежние годы это воспринималось как насильственный акт, произведённый над Церковью безбожной властью. Сейчас, когда давление этой власти ослабло, а в некоторых областях вообще исчезло, проблема приобретает внутрицерковное значение.

Между тем, изменения, происшедшие в последнее время в Московской Патриархии открывают, как нам кажется, прямой путь к разрешению основных противоречий между двумя юрисдикциями. Осталось всего несколько шагов для снятия разногласий по поводу прославления новомучеников, выражения церковной позиции по отношению к «Декларации» 1927 года, в вопросе об обрядовой стороне крещения. Представляется возможным найти компромисс и по поводу участия Русской Церкви в экуменическом движении. Что же касается покаяния в прошлых грехах, о котором говорит Зарубежная Церковь, то приемлемым для всех могло бы стать общецерковное покаяние объединившейся Русской Церкви.

 Однако, не смотря на все эти, казалось бы, объективные предпосылки, никакого реального движения навстречу друг другу двух юрисдикций, увы, не наблюдается. Наоборот, разделение заходит всё дальше, вплоть до открытых столкновений.

Большинство представителей обеих сторон стараются, как правило, избегать слова «раскол». Но, думается, это происходит не от того, что они не видят зловещих признаков, а от страха перед тем, что раскол может стать реальностью. История Русского Православия должна бы выработать у нас антираскольный инстинкт: ведь в конце ХХ-го века ещё и приблизительно не изжиты последствия раскола века XVII-го, имевшего столь ужасающее влияние на судьбу Церкви и страны. И в самом деле страшно подумать, что мы находимся на пороге нового раскола. Но, как это ни прискорбно, действительность именно такова.

Увы, обе юрисдикции делают шаги по этому опасному пути. Зарубежная Церковь, например, открывает свои приходы в России – и в одной епархии оказывается два епископа. Московская Патриархия вновь прославляет святых, уже кананонизированных Зарубежной Церковью. Всё эти признаки того, что речь начинает идти не о двух частях одной Церкви, а о двух разных Церквах.

Нельзя думать, что если расчленить единый организм, то жизнь сохранится в какой-то его части. Так же нельзя представить, что одна из юрисдикций продемонстрирует своё преимущество перед другой, и все люди перейдут из «плохой» в «хорошую». Или же, что одна юрисдикция «вразумит» другую. Зная нынешнее состояние нашей паствы, можно с уверенностью сказать, что церковный народ в большинстве своём не сможет, да и не захочет разбираться в юрисдикционных тонкостях. Он сделает выбор, руководствуясь субъективными факторами. Всё будет зависеть от того, кому какой священник больше понравился или какой храм находится ближе к дому. Но, совершив выбор по этим внешним признакам, люди уже будут отстаивать своего батюшку и свой храм, противопоставляя их соседям из иной юрисдикции. Со временем на это неизбежно должны будут наслоиться некоторые обрядовые различия, и раскол окончательно оформится, перейдя в каноническую сферу. Причём, исторический опыт показывает, что раскол никогда не разбивает Церковь на две части: осколки летят во все стороны. Уже сейчас начинает появляться всё больше «богородичных центров», неканонических ответвлений Катакомбной Церкви, Православно-католических общин и т.д.

Упаси нас, Господи, от того, чтобы и в дальнейшем события продолжали развиваться подобным образом! Сейчас, как нам кажется, наступил решающий, а может быть, и последний момент для того, чтоб переориентировать ход их развития. К этому есть внешний формальный повод. Российское правительство готовится издать постановление о возвращении отнятого церковного имущества, в том числе храмов, их исконным владельцам. И тут встают серьёзнейшие проблемы.

Одним из вариантов является передача зданий в собственность каждой общины. Это может быть приемлемым для ряда религий, но явится губительным для Православной Церкви, так как неизбежно разорвёт её единое тело на отдельные куски. Кроме того, здесь есть и неразрешимые практические трудности. Ведь получив в собственность православный храм, община может перейти в другое вероисповедание, религию или заняться деятельностью, для которой религия является лишь внешним прикрытием. Как государственный орган может определить «степень православности»?

Несомненно, что единственным выходом тут является передача зданий централизованным религиозным объединениям (для тех религий, где таковые существуют). Но тут и встаёт вопрос о двух (если не трёх) юрисдикциях внутри Русской Православной Церкви. Христианская мораль и принципы правового государства в равной мере требуют, чтобы обе юрисдикции были признаны законными правопреемниками дореволюционной Русской Церкви. Ведь разделение и отторжение от материальных ценностей произошло под воздействием преступных, внешних по отношению к Церкви сил. Если два владели одним домом, а потом бандиты избили одного и прогнали другого, то надо ли спрашивать, как справедливо решить имущественный вопрос между их наследниками? возвращение изъятой церковной собственности исконным владельцам мы должны воспринимать как акт покаяния со стороны государства. Таким же покаянным актом должно стать и возвращение имущественных прав тем, кто был насильно изгнан из страны.

Гораздо более сложным является вопрос о том, как этот принцип воплотить в реальную жизнь. Поделить всё на две равные части? Или отдать тому, кто первым успел попросить? Наивным и неправильным будет любое решение любого государственного органа, так как он будет вынужден вторгаться в область внутрицерковных отношений. Трудно даже вообразить, из каких принципов должен будет исходить судья или чиновник, решающий вопрос о передаче имущества одной из общин двух разных юрисдикций.

Церковь не имеет права отдавать жизненно важный для себя вопрос на решение ещё недавно враждебного, а сейчас нейтрального по отношению к религии государства. Единственный выход состоит в том, чтобы Церковь сама попыталась разобраться во внутренних проблемах и лишь осведомила о своём решении соответствующие государственные органы.

Первым шагом на этом пути могло бы стать создание согласительной комиссии по вопросу о церковном имуществе, состоящей из клириков и мирян, полномочно представляющих обе юрисдикции. Это приблизило бы нас не только к решению проблемы собственности. Комиссия могла бы стать зачатком предсоборного совещания. Могла бы начаться работа по подготовке Собора, который восстановил бы целостность Русской Церкви.

В ситуации страшного кризиса, длящегося уже много десятилетий, мы должны призвать на помощь христианскую терпимость, любовь, мудрость, сделать шаги навстречу друг другу и соединиться во имя Христа.

В.В. Аксючиц – сопредседатель Думы РХДД. Народный депутат РСФСР

Г.А. Анищенко – сопредседатель Думы РХДД, гл. редактор газеты «Путь»