Август 1991 года, переворот или революция

Последние годы в дни путча августа девяносто первого смысл происшедшего и последующего из него особенно не стремились осознать. Власти лукаво замалчивали – уже не время симпатизировать Ельцину, или ещё не время солидаризоваться с ГКЧП. Общественность бурно дискуссировала с взаимоисключающих позиций. Но правда (факта) и истина (смысла) не вмещаются в радикальные крайности. Из непризнания ГКЧП не следует правота Горбачёва; неправдивость Горбачёва не исключает неправоту Ельцина. Публичная демагогия и закулисная суета «побеждённых» и «победителей» не отменяют контекста исторически глобального: это была народная антикоммунистическая революция. Бесспорно – революция, ибо привела к радикальным переменам в стране и мире. Очевидно – народная, ибо без народной энергетики ничего не произошло бы: не собирались бы десятки тысяч людей и незачем было бы вводить танки; – загнивающий режим вполне мог бы проползти ещё пару десятилетий, а кончиться не так мирно. И, конечно же, антикоммунистическая, – коммунистическая идеология, в своё время разрушившая Российскую империю и подавлявшая человека, после 1991 года перестала господствовать над обществом и личностью. Молодые поколения уже не могут себе представить монополию «единственно верного учения», которое не имело никакого отношения к подлинной науке и философии, но вымаривало множество ценного вместе с его носителями, насаждало много уродливого в жизни. Молодёжь не знает, что «Книгу книг» - Библию в СССР нельзя было купить даже в храме, - почитать только в спецхране Ленинской библиотеки. Уход от коммунизма мог быть более кровавым, а мог быть и более конструктивным. Объективная историческая потребность продавилась в августе девяносто первого через наличные субъективные факторы, главным из которых было состояние элит, которые были детищами коммунистических десятилетий насилия и лжи. Перефразируя «гения всех времён и народов»: а где мы вам возьмём другую элиту?! Конечно же, как всегда в истории плодами народного порыва воспользовались наиболее шустрые и циничные из правящих групп, – а где в революциях было иначе!? У нас всё усугубляется тем, что дети, внуки и наследники унаследовали большевистскую ограниченность и радикализм сознания, апломб непрофессионализма… Новым был прорыв шкурных интересов правящего слоя, ранее сдерживаемых коммунистической идеологией.

В результате большевистский менталитет и революционная воля компании Ельцина-Гайдара вбросили страну в либерал-большевистскую утопию. Либерализация цен не имела никакого отношения к истинной либерализации. Ибо отмена государственного контроля над ценами, когда в стране не сформировались субъекты рыночных отношений, могла привести только к невиданному взвинчиванию цен монополиями, разрушению экономического уклада (вырвать ядерные клыки у коммунистического монстра), разорению большинства граждан страны, что лишало их всех возможностей участвовать в экономических реформах (одна из основных целей «реформаторов» – допустить к разделу государственной собственности только «своих»).

Криминально-воровскую сущность «народной приватизации» в двухтысячные признал её автор Чубайс: «Мы отдали собственность тем, кто был к ней ближе. Бандиты, секретари обкомов, директора заводов. Они её и получили. Именно это предотвратило кровь. Потому что если мы попытались бы не отдать им эту собственность, то они бы её всё равно взяли. Только они бы её взяли вообще без каких-либо легитимных процедур. А так они её взяли с легитимными процедурами. И это, как это ни смешно, придало некоторую политическую стабильность конструкции». Плюс приближённые: комсомольский молодняк – распорядители прибранных номенклатурой финансов, – будущие олигархи. Из подобных субъектов известными легитимными процедурами формировался правящий слой номенклатурного капитализма начала девяностых, олигархического капитализма конца девяностых. Такая вот стабильная конструкция, от которой нас трясёт до сих пор.

В результате необольшевистские реформаторы принудили народ ненавидеть август 1991 года, слова «демократия» и «либерализм», ибо социально обездоленные и национально униженные неизбежно отбрасываются в мировоззренческие крайности, противоположные лозунгам обмана. Поэтому «отцы» проявлений современного «фашизма», шовинизма, экстремизма – Ельцин, Гайдар, Чубайс…

Виктор АКСЮЧИЦ

.

18 августа 1991 года

18 августа 1991 года – за день до Путча – в зале Совета национальностей Дома Советов прошла конференция РХДД, в которой принимала участие солидная делегация из Европы: генеральный секретарь Интернационала христианской демократии Андре Луи, генеральный секретарь бельгийской христианской демократической партии Делакруа (впоследствии – министр обороны Бельгии) и другие. Они воочию убедились в том, что российские христианские демократы – государственники, как впрочем, и все солидные политики в своих странах. Но оказалось, что наших коллег на Западе интересовала не столько борьба с коммунизмом, сколько свержение России.

В конце августа я получил письмо от Андре Луи, в котором было сказано, что в Европе нас будут считать демократами и окажут всяческую помощь только при условиях: РХДД поддерживает борьбу за государственный суверенитет всех народов Советской империи, даже самых маленьких; РХДД поддерживает религиозных миссионеров с Запада. Понятно, что мы – патриоты и государственники – не были способны участвовать в развале страны и поддерживать прозелитизм – вытеснение Православия из исторического ареала. Поэтому очень скоро и на Западе нас зачислили в коммуно-фашисты. Летом 1993 года в Ватикане состоялось совещание представителей христианско-демократических партий Европы, где обсуждалось будущее христианской демократии в России. Выяснилось, что все ХДС-ы и их лидеры в России маловлиятельны. Единственно действенная организация – РХДД – скатилась к «имперским позициям». Поэтому на ватиканском совете было принято решение: поддержать действующие демократические партии с тем, чтобы затем приблизить их к христианской демократии и, в конце концов, перепрофилировать и переназвать. В девяностые годы партийный фонд ХДС Германии оказывал помощь «НДР» и «Яблоко», а ХСС – организациям генерала Лебедя.

В Доме Советов. Второй слева – генеральный секретарь Интернационала христианской демократии Андрэ Луи, второй справа – генеральный секретарь христианско-демократической партии Бельгии. Испуганные Путчем лидеры западной христианской демократии покидают Москву.

Виктор АКСЮЧИЦ

.

Орден русской интеллигенции (XIX век) 1. Родовые болезни дворянской интеллигенции

В чём причины и корни социального эгоизма, утопизма, нигилизма, анархизма и антигосударственных, противонародных инстинктов, которыми в большой степени руководствуется русская интеллигенция на протяжении своего существования? Интеллигенция как образованное сословие, сознающее своё культурно-просветительское назначение, выделяется в дворянстве в конце XVIII века. Новое сословие наследует «первородный грех» дворянской культуры. Социальный, экономический, политический, культурный статус, место и роль в истории своего народа – историческое положение русского дворянства было изначально неорганичным и искажалось со временем. Отсюда экзистенциальное[1] состояние дворянства – историческое самоощущение и самосознание, мотивы и претензии, воля и рефлексия – было больным. Понимание себя и мира у дворянства было искажённым. В дворянском, затем в интеллигентском обществе господствовало умонастроение, которое сформирует либеральную и революционную интеллигенцию.

"Первый фрак." 1892 г. художник - Владимир Маковский.

Правящие сословия со времён Петра I формировались в неестественных условиях безукладья – вне национальных традиций. Образованное общество ориентировалось на радикальные веяния с Запада и агрессивно реагировало на независимый голос в отечестве. Творчество и жизненная позиция гениальных русских писателей, художников, музыкантов не вписывались в общепринятые мнения. Человек органично формируется в традиционном жизненном укладе. Вне исторических традиций только гениальные одиночки способны пробиться к истокам национальной культуры. Это и было причиной болезненного конфликта поэта и черни (А.С. Пушкин), конфликта творческой личности и общественного мнения, в котором господствовал маниакальный тон – «клеветнический террор в либеральном вкусе» (Н.С. Лесков). После публикации романа «Некуда», разоблачающего нигилистов, властитель леволиберальных умов Писарев заявил, что его очень интересуют два вопроса: найдётся ли в России журнал, который осмелится напечатать Лескова, и найдётся ли честный писатель, готовый сотрудничать в одном с Лесковым издании? Прогрессивная общественность по окрику духовного вождя выбросила Лескова на долгие годы из литературного процесса. Клевету о том, что Лесков был подкуплен Третьим отделением, публично опровергли только после смерти писателя, который в конце жизни говорил: «Двадцать лет гнусное оклеветание нёс я, и оно мне испортило немногое – только одну жизнь».

Новый социальный слой дворянской интеллигенции нарождался в духовно нездоровой атмосфере. Судорожные, радикальные Петровские «реформы» отозвались в образованных слоях к концу XVIII века глубоким разочарованием и апатией. В обществе становится популярным тип человека чувствительного, задумчивого, погружённого в святую меланхолию. Изнеженность, безвольная рефлексия в «пышный, мечтательный и смутный век» (прот. Георгий Флоровский) не способствовали цельному формированию личности. Чувство культурного призвания образованных слоёв пробуждается в туманной атмосфере «вздохов и слёз, грёз наяву» (прот. Георгий Флоровский). Болезненные качества передались нарождавшейся дворянской интеллигенции.

Так самосознание русской интеллигенции зародилось вне национального православного мировоззрения, – в формах европейского просветительства. Болезненной реакцией ослабленного религиозного чувства на рационалистическую, материалистическую и атеистическую атмосферу Просвещения была заимствованная синкретическая (неорганично соединяющая разнородные элементы) религиозность масонства: «В XVIII веке в масонских ложах укрывался спиритуализм от исключительного господства просветительского рационализма и материализма» (Н.А. Бердяев). Масонские увлечения в России конца XVIII – начала XIX веков выражали религиозно-нравственные искания дворянского общества, но поиски истинного христианства, верного знания о Боге, о природе и человеке были изначально ориентированы антиправославно и антинационально. Отрицая Церковь, проповедуя абстрактные общечеловеческие идеалы любви и братства, масоны разрушали национальные культуры и христианские конфессии, которые воспитывали подлинную любовь и братство. В основе их ложной религиозности лежали чёрная мистика, изощрённая ритуальность, болезненная конспиративность. Одновременно с масонством заимствовалась экзальтированная религиозность пиетизма[2]: «Развивается какая-то нездоровая искательность духа, мистическое любопытство… Всё это в стиле той эпохи, когда вместо “веры” предпочитали говорить об “умонаклонении к добру”… Вдруг и сразу рождавшаяся русская интеллигенция получила целую систему мистических возбуждений и включилась в западную мистическо-утопическую традицию, в ритм пореформационного мистицизма. Приучались и привыкали читать квиетических мистиков и пиетистов» (прот. Георгий Флоровский).

"Свежий кавалер". 1846 г. художник - Павел Федотов.

В начале XIX века возникли абстрактно-идеалистические увлечения. «Это была эпоха мистических течений, масонских лож, интерконфессионального христианства, Библейского общества, Священного союза и теократических мечтаний» (Н.А. Бердяев). Само же христианское учение, вспоминал А.И. Кошелев о духовных исканиях начала XIX века, «казалось …нам пригодным только для народных масс, а не для нас, любомудров». Внехристиански ориентировано было не только общество, но и власть: «Александра I можно назвать русским интеллигентом на троне… Александр I был связан с масонством и так же, как и масоны, искал истинного и универсального христианства. Он… молился с квакерами, сочувствовал мистицизму интерконфессионального типа. Глубокой православной основы у него не было» (Н.А. Бердяев). Нередко инициатива отторжения от Православия исходила и от власти: «Приказано было быть мистиками и интерконфессиональными христианами. Запрещались даже книги в защиту православной Церкви» (Н.А. Бердяев). Духовные поиски образованного общества – интеллигенции были очерчены роковым кругом иллюзии «русского Запада, которая была заимствована у дворянского сословия. Сознание же дворянства изначально – по происхождению и установке – иллюзорно, пронизано болезнью лжеевропеизма (по Ф.М. Достоевскому), европейничанья (по Н.Я. Данилевскому), его духовная родина – в мифической Западной Европе. Интеллигенция унаследовала у дворянства миф об азиатском варварстве, отсталости и замкнутости России и о западной культурности и прогрессе. «Русский Запад» существовал в умах русского образованного общества, которое было «нашим скитальцем по чужим парадным и непарадным подъездам» (И.Л. Солоневич). Западноевропейская культура воспринималась как общечеловеческая и единственно возможная, по отношению к ней отечественная культура является варварской. В дворянском сознании Россия лишалась онтологического статуса, культурной самобытности, исторической миссии. Она должна стать почвой для взращивания великой европейской культуры. Иллюзия «русского Запада» диктовала, что нужно заимствовать в Европе и внедрять у себя. Иллюзорная ориентация приводила к заимствованию не европейских достижений, а ошибок и заблуждений. А.С. Пушкин описал это иллюзорное жизнечувствие:

Ты Просвещением свой разум осветил,

Ты Правды чистой свет увидел,

И нежно чуждые народы полюбил,

И мудро свой народ возненавидел.

 Вопреки господствующим веяниям с начала XIX века патриотические традиционалистские настроения стали пробиваться и среди общественных деятелей. Об этой странице русской мысли, затоптанной как «мракобесной» господствующей либеральной публицистикой, пишет замечательный специалист по русскому консерватизму XIX века Аркадий Минаков: «Уже в 1803 г. вице-адмирал Шишков, один из лидеров национально-консервативного направления того времени, в трактате “Рассуждения о старом и новом слоге российского языка” сформулировал основные постулаты нарождавшегося русского консерватизма: недопустимость подражательства революционным и либеральным западноевропейским образцам; необходимость опоры на собственные традиции (языковые, религиозные, политические, культурные, бытовые, например в одежде, еде, повседневных поведенческих стереотипах), изучения русского языка во всех его ипостасях; патриотизм, включающий культивирование национального чувства и преданность самодержавной монархии; борьба с галломанией и космополитизмом. Таковы были основные составляющие консерватизма в трактовке, данной Шишковым. Следует подчеркнуть, что этот вариант русской консервативной идеологии в первое десятилетие XIX в. носил оппозиционный характер и противостоял либерально-космополитической идеологии, исповедуемой Александром I и его ближайшим окружением (членами «Негласного комитета», М.М. Сперанским). Показателен также и общественный статус Шишкова того времени — он пребывал в опале, вызванной его антилиберальной и националистической позицией и вынужден был сосредоточиться лишь на литературной деятельности. Но именно подобные взгляды оказались востребованными, начиная с 1807 г., когда под влиянием неудач в антинаполеоновских коалициях 1805–1807 гг. русское дворянское общество, говорящее и думающее по-французски, захлестнула волна русского национализма. Отметим, что взгляды Шишкова изначально были реакцией на “галломанию»” русского дворянского образованного общества. “Галломания” – ориентация на французский язык и французские культурно-поведенческие модели – явилась провокативным фактором для вызревания начальной модели русского консерватизма. При этом, конечно, главную роль играло то обстоятельство, что французскую культуру второй половины XVIII в. Шишков и его единомышленники не без известных оснований считали “ответственной” за Французскую революцию и эксцессы якобинского террора. Война с Наполеоном 1806–1807 гг. вызвала резкую активизацию консервативной оппозиции. Её немногочисленные идеологи и активные деятели почувствовали, что ситуация назревающей национальной мобилизации создаёт исключительно благоприятные возможности для перехода в политическое наступление. С февраля 1807 г. по инициативе Шишкова начали собираться литературные вечера, которые с 1810 г. стали публичными и получили название “Беседа любителей русского слова”, где, по свидетельствам современников, обсуждались не только вопросы литературы и “чистоты” русского языка, но и общественно-политические проблемы, волновавшие тогда всю мыслящую Россию: угроза нашествия Наполеона, либеральные начинания, связанные с деятельностью М.М. Сперанского и др. Деятельность “Беседы” продолжалась до 1816 г. Её главной целью было укрепление в русском обществе патриотического чувства при помощи русского языка и словесности…Исследователь деятельности «Беседы» М.Г. Альтшуллер так характеризовал её основной состав: “Самый беглый взгляд, брошенный на членов «Беседы» показывает, что перед нами объединение, располагавшее первоклассными литературными силами. Здесь талантливейшие писатели старшего поколения: Державин, Крылов, Шишков; крупнейшие литераторы “второго ряда”: Шаховской, Шихматов, Капнист, Горчаков, Николаев, Карабанов; учёные: Болховитинов, Ермолаев, Востоков; талантливая молодежь: Греч, Олин, Жихарев, Бунина, Гнедич и др.”».

"Пансионерки." 1872 г. художник - Михаил Петров.

Долгие годы лидеры нарождавшегося русского консерватизма А.С. Шишов и Ф.В. Растопчин были политическими маргиналами, ибо властная элита вслед за императором Александром I была верна либеральным космополитическим идеалам. Но под влиянием «Русской партии» общество всё более осознавало опасность идей Просвещения, либерализма, революционного радикализма, западничества (особенно галломании) для традиционного русского православного жизненного уклада и самодержавной государственности. Этому способствовала и наполеоновская агрессия, – начиная с 1805 года в русском дворянском обществе, говорящем и думающим по-французски, распространяются патриотические настроения. Перед наполеоновской угрозой Александр I, вопреки своим взглядам, был вынужден опереться на патриотических общественных деятелей. В апреле 1812 года адмирал Шишков назначается на место М.М. Сперанского, отправленного в ссылку, личным секретарем императора. Ф.В. Ростопчин в мае 1812 года назначен Московским генерал-губернатором. Оба сыграли огромную роль в Отечественной войне. Помимо обширной организационной работы они впервые в России развернули патриотическую агитационную работу, сыгравшую решающую роль в мобилизации народа на борьбу с наполеоновским нашествием, особенно в создании народного ополчения. Но после окончании Отечественной войны А.С. Шишков, Ф.В. Ростопчин и министр юстиции И.И. Дмитриев (имеющий репутацию консерватора) в августе 1814 года были отправлены в отставку. На следующий день император позволил покинуть место ссылки либералу М.М. Сперанскому. Краткая востребованность в государственной политике людей, ориентированных на органичные русские традиции, только иллюстрирует степень заражения образованного и правящего слоя России тлетворными европейскими идеологиями.

После французских походов русской армии в 1814–1815 годах «два влияния хлынули в душу русской интеллигенции одновременно: влияние Вольтера – его иронии, его сомнения, его рассудочного прозаизма (ибо поэтом в истинном звучании Вольтер не был никогда), его прикровенного и всеразъедающего нигилизма; и влияние Байрона – его английского сплина, захотевшего выговорить себя в сфере духа, его аффектированной игры с мрачностью, уныньем и отрицанием. Эти два влияния залили тогда всю Европу; они дошли и до нас, чтобы во второй половине XIX века освежиться и обновиться влияниями Ницше и Маркса. И вот в первой половине XIX века русская интеллигенция научилась у Вольтера нигилистической улыбке, а у Байрона богоборческой позе. Она переняла от Байрона манеру аффектированно идеализировать чёрный угол своей души. Такой чёрный угол есть почти у каждого человека: это угол духовно осуждённого и отвергнутого, но не сдавшегося и не подчинившегося, а, напротив, с вызовом самоутверждающегося инстинкта, желающего, вопреки всему, провести и оправдать свои жизненные вожделения. В этом углу заводятся: ироническое отношение ко всему духовному и божественному; тяга к кощунству, безверие, безбожие, злоба, зависть, уныние, отчаяние, пессимизм, материализм – словом, всё то, что питает в душе революционность и безбожие… Этот дух иронического всеосмеяния соединился и сросся впоследствии с духом рассудочного просвещения, сенсуализма и материализма» (И.А. Ильин).

Неискоренимое, но слепое религиозное чувство заставляло интеллигентское сознание блуждать вокруг христианства, но русское Православие было для него генетически табуировано. Интеллигенция не смогла обрести то, что утеряла дворянская культура. Отцам предстояло расплачиваться перед детьми за исторический грех дедов. Некогда отцы русской интеллигенции оторвались от духовных устоев отечественной культуры и отдались миражу западного просвещения и прогресса. В глазах русских культурных людей самобытная Россия была страной невежества и бескультурья. Сознание интеллигенции балансировало между иллюзией русского прогрессивного европеизма и фикцией азиатской, варварской, отсталой России. Герою комедии «Бригадир» Фонвизина принадлежат слова, которые может повторить западническая русская интеллигенция: «Тело моё родилось в России, но дух мой принадлежит короне французской». Духовная родина русской интеллигенции – некая мифическая европейская культура, местонахождение которой – в искажённом сознании русских образованных людей.

"Лицейский экзамен". 1911 г. художник - Илья Репин.

Герой комедии «Горе от ума» А.С. Грибоедова Чацкий возвращается на родину из «чужих краёв» и жаждет вдохнуть «сладкий и приятный» «дым Отечества». Но оказывается в атмосфере, где «нечистый этот дух пустого, рабского, слепого подражанья» иностранцам, где убеждёны, «что нам без немцев нет спасенья», где, пожалуй, «со всей Европой породнятся», где «смешенье языков: французского с нижегородским». В связи с подражанием Западу в комедии возникает тема народа:

Ах! если рождены мы всё перенимать,

Хоть у китайцев бы нам несколько занять

Премудрого у них незнанья иноземцев.

Воскреснем ли когда от чужевластья мод?

Чтоб умный, бодрый наш народ

Хотя по языку нас не считал за немцев.

О степени денационализации образованных русских сословий свидетельствует русская литература, которая в течение XIX века безуспешно пыталась описать представителя русского национального типа: «Среди героев грибоедовской комедии не отыскали “русского лица” ни Гоголь (“Прямо русского типа нет ни в ком из них…”), ни Достоевский (“Наша русская Европа”). Это не удивительно: “русского лица” в современном ему обществе не увидел сам Грибоедов. Искал, пытаясь отбросить всё наносное, но не нашёл. Услышал слова о необходимости “воскреснуть” “от чужевластья мод”. Но и только. Чацкий тоже искал “дым Отечества”, но нашёл в Москве лишь “французскую провинцию”… Герою “Горе от ума” просто не за что зацепиться ни в пространстве (не нашёл родины), ни в историческом времени (не принимает ни “века нынешнего”, ни “века минувшего”). Как это ни парадоксально, но Чацкий, призывающий к возрождению русского начала, – типичный байронический герой (один из первых в русской литературе), мечущийся по всему свету в поисках хоть какого-то “уголка”. Чацкий вместе с пушкинскими Кавказским пленником и Алеко открывает собой в нашей литературе длинную череду этих “оторванных листков”. Что же касается упрёков в отсутствии “русских лиц” в комедии Грибоедова, то с этими “лицами” возникали трудноразрешимые проблемы и у более поздних писателей – у тех же Гоголя с Достоевским. Первый только обещал в “Мёртвых душах”: “Но… может быть, в сей же самой повести почувствуются иные, ещё доселе небранные струны, предстанет несметное богатство русского духа, предстанет муж, одарённый божескими доблестями, или чудесная русская девица, какой не сыскать нигде в мире”. И в центре большинства художественных произведений Достоевского всё-таки стоят не “русские лица”, а петербургский Бонапарт или “гражданин кантона Ури”» (Г.А. Анищенко).

"Пушкин и его друзья слушают декламацию Мицкевича в салоне З. Волконской". 
1905–1907 г. художник - Григорий Мясоедов.

Катализатором духовного помутнения русского образованного общества оказались западные разрушительные идеологии – рационализм, эмпиризм, позитивизм, материализм, атеизм, социализм. Русское думающее сословие выращивалось в сугубой ориентации на чужеродные антиправославные влияния. Новый центр культурного самосознания изначально оказался искажённым и смещённым. Через него вливались в душу России духовные яды из Европы, он вбирал в себя духовные болезни российской истории и был отрезан от притока здоровых сил. Интеллигенция увеличивала порочное наследие собственными заблуждениями, пороки прошлого кристаллизовались в современные «идеалы», которые становились возбудителями новых духовных болезней. Новые грехи порождались больной реакцией на старые. Это был роковой круг судьбы русской интеллигенции.

О духовной несамостоятельности русской интеллигенции иронично писал Ф.М. Достоевский: «Все-то мы, все без исключения, по части науки, развития, мышления, изобретений, идеалов, желаний, либерализма, рассудка, опыта – всего, всего, всего, всего, всего ещё в первом предуготовительном классе гимназии сидим! Понравилось чужим умом пробавляться – въелись». Сознание интеллигенции было ориентировано на западную «просвещённость», которая воспринималась через иллюзию «русского Запада», нацеленную не на достижения западной культуры, а на отжившие предрассудки, больные фантазии, радикальные идеи. Поэтому «влияние Запада на Россию было совершенно парадоксально, оно не привило русской душе западные нормы. Наоборот, это влияние раскрыло в русской душе буйные, дионисические, динамические, а иногда и демонические силы. Душа расковалась, и обнаружился динамизм, неведомый допетровской эпохе. Бесконечность стремлений западного фаустовского человека, человека новой истории, в России обнаружилась совсем по-особому, по-своему, и это нашло себе гениальное выражение в творчестве Достоевского» (Н.А. Бердяев).

П.В. Анненков писал о столичной интеллектуальной атмосфере: «Белинский ещё не вносил ни малейшего раскола в тот молодой кружок, сформировавшийся в начале 30-х годов под сенью Московского университета, из которого потом вышли самые замечательные личности последующих годов. Зародыши различных и противоборствующих мнений уже находились в нём, как легко убедиться из имён, составлявших его персонал (К. Аксаков, Станкевич и др.), но зародыши эти ещё не приходили в брожение и таились до поры до времени за дружеским обменом мыслей, за общностью научных стремлений. Достаточно вспомнить, что К. Аксаков был тогда германизирующим философом, не менее Станкевича; П. Киреевский – завзятым европейцем и западником, не уступавшим Т.Н. Грановскому». Этот круг молодых людей, можно сказать, «жил» философией, на всё смотрел и всё решал с философской точки зрения. С 1836 года в кружке начинается «упоение гегелевской философией», которую произвольно разъяснял будущий теоретик анархизма М.А. Бакунин, после чего «человек, не знакомый с Гегелем, считался кружком почти что не существующим человеком» (П.В. Анненков). Властитель читающих умов Белинский, пережив увлечение Шеллингом, возбуждённый новизной и глубиной новых идей, фанатично, с восторгом агитирует за философию Гегеля, доводя до крайности, до абсурда гегелевский тезис: «всё действительное разумно». При этом, не владея ни одним иностранным языком, Белинский знает о Гегеле только из пересказов Бакунина. С тех пор экзальтированный дилетантизм становится неотъемлемой чертой прозападнической интеллигенции.

"Всё в прошлом." 1889 г. художник - Василий Максимов.

Примерно в это время вокруг Герцена в Московском университете формировался кружок увлечённых Сен-Симоном: «Герцен носился на первых порах со своим Сен-Симоном, как с Кораном» (П.В. Анненков). Показательна атмосфера так называемой общности научных стремлений русского общества в те же годы в Берлине: «У всякого новоприезжего туда из русских соотечественники его, уже прожившие несколько лет в этом центре немецкой эрудиции, шутливо спрашивали, если он изъявлял желание оставаться в нём: чем он, прежде всего, намерен быть – верным ли, благородным немцем или суетным, взбалмошным французом. О том, захочет ли он остаться русским, не было вопроса, да и не могло быть. Собственно русских тогда и не существовало; были регистраторы, асессоры, советники всех возможных наименований, наконец, помещики, офицеры, студенты, говорившие по-русски. Но русского типа в положительном смысле, и такого, который бы мог выдержать пробу как самостоятельная и дельная личность, ещё не нарождалось» (П.В. Анненков).

В сороковые годы на лекциях интеллектуального лидера западников Грановского восторженные прозападные настроения были всеобщими: «Когда в заключение своих лекций профессор обратился прямо от себя к публике, напоминая ей, какой необъятный долг благодарности лежит на нас по отношению к Европе, от которой мы даром получили блага цивилизации и человеческого существования, – голос его покрылся взрывом рукоплесканий, раздавшихся со всех концов и точек аудитории» (П.В. Анненков). Для большинства русского общества западная цивилизация является вершиной человеческой истории, единственным типом цивилизации, на задворках которой оказались русские.

Воспоминания Виктора Чернова[3] о гимназических годах воспроизводят господствовавшую в образованном обществе к концу XIX века атмосферу иллюзорных симпатий и фиктивных антипатий: «Выпускной год приходил к концу. Беззубая старушка-гимназия лениво пережевывала свою казённую жвачку. Кажется, единственным живым оазисом были уроки немецкого языка как необязательного предмета… Это был обломок старой, нерусифицированной школы. На уроках немецкого языка читалось о развитии германской литературы, о немецком Белинском – Лессинге… Тут ещё веяло духом старой, большой, европейской культуры, тут ещё звучало её отдалённое, тихо замолкавшее эхо. А на развалинах её копошились казённые обрусители».

"Молебен на пашне о даровании дождя (Засуха)". 1877 г. 
художник - Григорий Мясоедов.

Творческие гении, нашедшие в себе силы прервать магию всеобщего ослепления, преодолеть комплексы национальной неполноценности, были не поняты и не приняты образованным обществом. Судьбы М.В. Ломоносова, А.С. Пушкина, А.С. Хомякова, Н.С. Лескова, М.П. Мусоргского, Ф.М. Достоевского, В.С. Соловьёва, Д.И. Менделеева – вехи отчуждения творческих гениев от культурного общества, трагического раскола в русской душе.

Интеллектуальные вожди западников и славянофилов были больше согласны друг с другом, чем противоборствующие партии общества: «За обоими журналами стояли ещё люди, смотревшие гораздо далее того горизонта, которым ограничивались по необходимости публичные органы, ими поддерживаемые. Так, Белинский понимал все вопросы гораздо глубже, чем “Отечественные записки”, где он писал, а за Белинским стояли ещё Грановский, Герцен и др., часто вовсе не разделявшие взглядов своего журнала. С “Москвитянином” это ещё было очевиднее и резче. Люди, подобные обоим Киреевским, Хомякову, Аксаковым, никак не могут быть привлечены к ответственности за все задорные выходки редакции. По обширности понимания славянофильского вопроса, по дельности и внутреннему значению своих убеждений они стояли гораздо выше “Москвитянина”, который постоянно считался их органом и поддерживался ими наружно» (П.В. Анненков). Западники и славянофилы «были согласны друг с другом в своих нравственных реакциях и в своей моральной интуиции, и в этом смысле все они были настоящими представителями нашего этноса» (К. Касьянова). Вместе с тем, в силу господствующего радикализма творческие идеи преломлялись в общественном мнении крайне поляризовано: разномыслие превращалось в непримиримые платформы, гипотезы немедленно становились догмами, ошибки – нормами. Большинство кидалось на самые радикальные и чужеродные идеи.

Отдельные представители европеизированного образованного общества постепенно начинают понимать сословную неорганичность, никчемность. Формируется психология лишних людей. В феномене кающихся дворян культурное сословие пыталось искупить «первородный грех» русского дворянства. Но болезненные конвульсии не смогли обратить к истокам национальной культуры. Интеллигенция осознавала в своём положении только то, что способствовало её самоутверждению. Корни ложной экзистенции были недоступны для раздвоенного интеллигентского сознания. Дворянская интеллигенция вытесняла осознание собственной вины в пафосе борьбы с властью, поэтому «“кающихся дворян” можно по праву считать дрожжами революции» (Ф.А. Степун).

Ф.М. Достоевский писал о зарождении и характере типа русского скитальца, ощущающего ложность своего положения, но не желающего праведного выхода: «Человек этот… зародился как раз в начале второго столетия после великой Петровской реформы, в нашем интеллигентском обществе, оторванном от народа, от народной силы… Он ведь в своей земле сам не свой, он уже целым веком отчуждён от труда, не имеет культуры, рос как институтка в закрытых стенах, обязанности исполнял странные и безотчётные по мере принадлежности к тому или другому из четырнадцати классов, на которые разделено образованное русское общество. Он пока только оторванная, носящаяся по воздуху былинка. И он это чувствует и этим страдает, и часто так мучительно… В глуши, в сердце своей родины, он, конечно, не у себя дома. Он не знает, что ему тут делать, и чувствует себя как бы у себя же в гостях. Впоследствии, когда он скитается в тоске по родной земле и по землям иностранным, он, как человек бесспорно умный и бесспорно искренний, ещё более чувствует себя и у чужих себе самому чужим. Правда, и он любит родную землю, но ей не доверяет. Конечно, слыхал и об родных идеалах, но им не верит. Верит лишь в полную невозможность какой бы то ни было работы на родной ниве, а на верующих в эту возможность, – и тогда, как и теперь, немногих, – смотрит с грустною насмешкой… Он, в сущности, любит только свою… фантазию… Любит фантазию, да ведь он и сам фантазии… У него нет никакой почвы, это былинка, носимая ветром.»

"Косцы (Страдная пора)". 1887 г. художник - Григорий Мясоедов.

Неорганичность и утопичность порождала галлюцинации сознания, которые делали жизнь более призрачной, – роковой круг онтологической беспочвенности замыкал духовные скитания русской интеллигенции. Потеря духовной родины вела к беспочвенности во всех её проявлениях: к отрыву от национальной религии, культуры и государства, от органичных классов и сословий, от традиционного быта.

Виктор АКСЮЧИЦ

.

---

[1] От экзистенция (лат. existentia) – существование. В данном случае экзистенциальные – исторически заданные способы, формы и типы существования человека, сословия, народа, культуры, во многом определяющие его ментальность, характер, установки, самоидентификацию, отношение к окружающему миру.

[2] Течение в лютеранстве, утверждавшее строгое благочестие и подвижничество в повседневной жизни.

[3] Русский политический деятель, мыслитель и революционер, один из основателей партии социалистов-революционеров и её основной идеолог. Первый и последний председатель Учредительного собрания.

Роль Запада в русской катастрофе ХХ века

Духовное противостояние Запада и России в середине XIX века пророчески определил Ф.И. Тютчев – «революция и Россия»: «Для того чтобы уяснить себе сущность того рокового переворота, в который вступила Европа, вот что следовало бы сказать себе. Давно уже в Европе существуют только две действительные силы – революция и Россия. Эти две силы теперь противопоставлены одна другой, и, быть может, завтра оне вступят в борьбу… Россия, прежде всего, христианская империя; русский народ – христианин не только в силу православия своих убеждений, но ещё благодаря чему-то более задушевному, чем убеждения. Он – христианин в силу той способности к самоотвержению и самопожертвованию, которая составляет основу его нравственной природы. Революция – прежде всего враг христианства! Антихристианские настроения есть душа революции; это её особенный, отличительный характер. Те видоизменения, которым она последовательно подверглась, те лозунги, которые она попеременно усваивала, все, даже её насилия и преступления были второстепенны и случайны; но одно, что в ней не таково, это именно анти-христианское настроение, её вдохновляющее, и оно-то (нельзя в том не сознаться) доставило ей это грозное господство над вселенною. Тот, кто этого не понимает, не более как слепец, присутствующий при зрелище, которое мир ему представляет».

Европейская революция интегрировала антихристианские европейские идеологии, которые и победили в русской революции. В тридцатые годы XX века Вальтер Шубарт писал: «Сегодня Европа ощущает серьёзную угрозу русского большевизма. Если бы она пристальнее вгляделась в его лик, то признала бы в нём свои собственные идеи, огрубленные и доведённые большевиками до гротеска. Это – атеизм, материализм и весь сомнительный хлам прометеевской культуры». Мировые силы антихристианского переворота сосредоточивались на свержении российской государственности, на разрушении православного жизненного уклада, на превращении России в плацдарм мировой богоборческой экспансии. Духовное противостояние не совпадает с фронтами дипломатической и военной борьбы между государствами Европы и Россией. Но с некоторого времени в традиционные межгосударственные конфликты вливаются новые мотивы и принципы.

Веками относясь к России отчуждённо или агрессивно, европейские элиты боялись её могущества. В начале XX века появились симптомы опережающего хозяйственного роста России. Усиление России было одной из причин развязывания Первой мировой войны, вызывало неприязнь не только у противников, но и у союзников России. После большевистского переворота не только Германия, но и страны Антанты стремились сокрушить российскую государственность. К роковому моменту отношение к России складывалось под влиянием общеевропейского идеологического помутнения, которое захватило не только революционеров, но и элиты. В европейском общественном мнении господствовали представления о том, что российское самодержавие является реакционной силой. Национальные традиции и православная религиозность России казались опасно чуждыми. Идеологизированное восприятие рисовало православную Россию в виде мирового пугала, поэтому в 1917 году европейские государства подтолкнули Россию к пропасти.

Столетиями Европе удавалось сохраняться благодаря тому, что в сложном общежитии, во всех конфликтах и войнах государства не стремились к разрушению политического строя противника. Ибо сегодняшний противник завтра становился союзником. Во всех столкновениях сохранялись нормы, по которым асоциальные, антигосударственные элементы признавались таковыми для всех сторон. Можно было терпеть на своей территории террористов соседа, но считалось недопустимым делать ставку на экстремистские элементы стран противника. Европейские государства стремились сообща нейтрализовать хаотическую антисоциальную стихию. Так было в годы Священного союза в первой половине XIX века. Бисмарку в войне с Францией не приходило в голову поддерживать Парижскую коммуну.

В Первой мировой войне размываются классические представления о войне как продолжении политики другими средствами. Политика направлена на то, чтобы защитить свои интересы, оградиться от соперников или добиться преимуществ. Политического противника следует ослабить или повергнуть, но его не нужно уничтожать. Интуиция политического самосохранения была утеряна в терпящей поражение Германии, которая пошла на полное разрушение России. Германский Генеральный штаб принимает план международного авантюриста-революционера Парвуса и выделяет крупные средства на мобилизацию антигосударственных и антисоциальных сил в России. Парвус – гениальный идеологический тактик – предложил объединить на германские деньги усилия революционных партий для пропаганды, саботажа, забастовок и подготовки вооружённого восстания в России. При германской денежной поддержке предполагалось вызвать социальный взрыв в России. Этим открывался внутренний фронт борьбы с Россией. Миллионы германских марок послужили возрождению полуразвалившейся большевистской партии. Помощь придала силы Ленину, находившемуся в одиночестве в Швейцарии, потерявшему надежду на победу Германии, разочаровавшемуся в возможности революции в России (в обращении к швейцарской социалистической молодежи осенью 1916 года Ленин заявил, что его поколение не доживет до революции в России). Вождь российского пролетариата погрузился в авантюры с революцией в Швейцарии и Швеции, ибо потерял надежду революционно оседлать Россию, искал для походов против человечества другую европейскую лошадку. В этот момент Германия вступает в сговор с силами европейской революции против России и делает ставку на политических маньяков-маргиналов. Естественно, что преступная недальновидность немцев вскоре отозвалась: ленинский режим всячески провоцировал революцию в Германии.

С разрушением православной России недопустимый подход становится расхожим, подрывная деятельность оказывается не исключительным, а важнейшим средством борьбы. С разрушением остатков христианской морали на Западе мир стремительно катится к современному разгулу терроризма, политических переворотов, «бархатных революций».

В России интернациональным революционным силам впервые удалось захватить государственную власть при решающей помощи Германии. Это принесло Германии и многим странам неисчислимые бедствия. Идеократия – это власть антисоциальной, антинациональной идеологии, разрушающая традиционный жизненный уклад народов. Первая в мире страна Советов оказалась первым плацдармом интернациональных сил мирового социального переворота – мировой революции. Поверженной оказалась и Германия, где революцию развязали силы, которые она вскормила. Национал-социалистская реакция на социалистические революции в России и в Германии закономерна: вас пугает чудовищный русский коммунизм – получайте фашизм, гарантирующий закон и порядок. Так был запущен идеологический маятник, определяющий дальнейшую историю. Обе формы идеократии развязали мировую бойню, победы в которой быть не могло, ибо вопрос состоял в том, какая форма заразы поразит человечество. Победила зараза коммуносоциалистическая, и политическая карта мира стала стремительно краснеть. С тех пор коричневая чума служит пугалом, чтобы народы отдались красной холере. Идеологии социального небытия ставят человечество перед выбором, под каким знаменем погибнуть: либо в насаждении всеобщей социальной «справедливости» (знамя красное), либо в насаждении закона и порядка (знамя коричневое).

С крушением России мировая история перешла в апокалиптическое измерение. Это не христианская апокалиптика завершения и итога, а сатанинский апокалипсис разрушения Божьего мира. На Русской Голгофе велась мировая битва с духами социального небытия. Но на Западе продолжали бояться России, а не коммунизма. В течение десятилетий советского интеркоммунизма на Западе распространялись «научные» концепции о том, что Россия всегда была тоталитарной, жестокой и агрессивной страной, а рождённый в Европе коммунизм изначально человечен. В качестве доказательства приводился тот факт, что по мере отдалённости от Москвы коммунистические режимы становились мягче: коммунизм с человеческим лицом, еврокоммунизм. Западная общественность не хотела признавать, что Россия оказалась эпицентром всемирного катаклизма, в котором разрушения больше, чем на периферии. Западное общественное мнение убеждало себя, что Восточную Европу, Центральную Америку, Ближний, Средний и Дальний Восток, далекую Африку захватывает не коммунистический режим, а Россия Советская, которая унаследовала «экспансию» России Петровской и Руси Московской. В этом западные либералы оказывались единомышленниками со своими врагами: «Россия от Иоанна Грозного и Петра Великого вплоть до Ленина и Сталина идёт своим неизменным путем. Я скажу более: Россия в организации советов нашла выражение своей истинной природы» (А. Гитлер).

На Западе и в прозападной общественности в России не способны признать, что радикальные революционные партии России состояли по преимуществу из инородцев: «Российская социал-демократическая партия, примерно, включает сто тысяч человек. Из этих ста тысяч человек русских двадцать пять тысяч, евреев тридцать тысяч, поляков пятнадцать тысяч, латышей шестнадцать тысяч» (Ленин). Интернационалистическую по духу и составу большевистскую партию не раз спасали белочехи, латышские стрелки, китайцы, многонациональные части особого назначения (ЧОН, ЧК), комиссары – рекруты мировой революции. Коммунистический режим отстраивали и поляки (Дзержинский, Менжинский), и евреи (Троцкий, Каменев, Зиновьев, Свердлов), и грузины (Джугашвили-Сталин, Берия), и украинцы (Дыбенко, Крыленко)… Ударная сила коммунизма изначально была интернационалистической по составу, русские в ней были в меньшинстве.

Россия в ХХ веке не только пережила внутренние катастрофы, но была превращена в арену консолидации сил мирового зла. Страна и народ выжили в ситуации смертельной опасности, век антирусской революции сменяется веком русского духовного прорыва.

Виктор АКСЮЧИЦ

.

"Первородный грех" русского дворянства (XVIII век)

Птенцы гнезда Петрова

Интеллигентный человек в современной России, как правило, с благоговением относится к русскому дворянству. Это – дань историческим заслугам сословия русского всеевропейского человечества, создавшего уникальную культуру. Дворянская культура представляется единственно возможной и потому считается культурой подлинно русской. Критика дворянской культуры кажется посягательством на русскую культуру как таковую, на саму Россию. Но тот непреложный факт, что цветущая и непревзойдённая русская дворянская культура XVIII и XIX веков повинна в катастрофе XX века, заставляет критически переосмыслить содержание и сущность этого феномена. Насколько культура образованных слоёв России была подлинно русской? Каково внутреннее задание этой культуры? Каких творческих высот она достигла? Как влияла на духовное воспитание народа? Куда, в конце концов, привела Россию культурная верхушка общества – русское дворянство? Чтобы ответить на эти вопросы, необходимо переоценить происхождение, развитие, внутреннее задание и достижения культуры русского дворянства, превратившейся в XIX веке в культуру русской интеллигенции. Не умаляя исторических заслуг образованных слоёв, необходимо непредвзято оценить их роль в российской истории. Это потребует отказа от многих предрассудков. Так, например, социальный статус русского дворянства к XIX веку многим уже представлялся несправедливым, но мало кто сомневался в органичном историческом происхождении этого сословия. Объективный анализ очевидных исторических фактов показывает, что положение дворянства явилось «не как необходимое развитие, но как некоторое уклонение от правильного развития основного духа русской государственности» (И.В. Киреевский), то есть дворянство как класс сложилось в результате исторического насилия.

"Петр Великий обезглавливает стрельцов в присутствии своего дворянства в 1693 г." (английская гравюра).

Об этом писал Иван Лукьянович Солоневич в книге «Народная монархия»: «По русской национальной культуре Пётр и его наследники прошли батыевым нашествием… Старая Московская демократическая Русь, политически стоявшая безмерно выше всех современных государств мира, петровскими реформами была разгромлена до конца. Были упразднены и самостоятельность Церкви, и народное представительство, и суд присяжных, и гарантия неприкосновенности личности, и русское искусство, и даже русская техника: до Петра Москва поставляла всей Европе наиболее дорогое оружие. Старомосковское служилое дворянство было превращено в шляхетский крепостнический слой. Все остальные слои нации, игравшие в Москве такую огромную национально-государственную и хозяйственную роль: духовенство, купечество, крестьянство, мещанство, пролетариат (посад), были насильно отрешены от всякого активного участия во всех видах этого строительства. Потери русской культуры оказались, на данный момент, безмерно выше, чем потери от коммунистической революции… Начисто оторванный от почвы, наш правящий слой постарался ещё дальше изолировать себя от этой почвы и культурой, и языком, и даже одеждой… Пётр не только “прорубил окно в Европу”, он также продавил дыру в общенациональном фронте. Дворянство устремилось в эту дыру, захватило власть над страной, и, конечно, для него было необходимо отделить себя от страны не только политическими и экономическими привилегиями, но и всем культурным обликом: мы – победители, не такие, как вы – побежденные. Сама идея захвата власти была взята с Запада. Недаром при Петре появляется совершенно новый для Руси термин: благородное шляхетство. И если на Западе “шляхта” была отделена от “быдла” целой коллекцией самых разнообразных культурно-бытовых “пропастей”, то такие же пропасти надо было вырыть между победителями и побеждёнными новой послепетровской России. Если вместо прежнего поместного владельца и тяглового крестьянина, на разных служебных ступенях несущих одинаковую государственную службу, возникли шляхтичи, с одной стороны, и рабы – с другой, то логически было необходимо отделить шляхтича от раба всеми технически доступными способами и внешнего и внутреннего отличия. Нужно было создать иной костюм, иные развлечения, иное миросозерцание и по мере возможности даже иной язык».

Пётр привил новому дворянству манеру издеваться над исконно русскими традициями. «Укрепив свой правящий центр в далеком нерусском Петербурге, устранив на сто лет русскую монархию, превратив себя – в шляхту, а крестьянство – в быдло, согнув в бараний рог духовенство, купечество и посадских людей, – дворянство оказалось в некоем не очень блистательном одиночестве. Общий язык со страной был потерян – и в переносном, и в прямом смысле этого слова: дворянство стало говорить по-французски, и русский язык, по Тургеневу, “великий, свободный и могучий”, остался языком плебса, черни, “подлых людей”, по терминологии того времени. Одиночество не было ни блестящим, ни длительным. С одной стороны – мужик резал, с другой стороны и совесть всё-таки заедала, с третьей – грозила монархия. И как бы ни глубока была измена русскому народу, – русское дворянство всё-таки оставалось русским и его психологический склад не был всё-таки изуродован до конца: та совестливость, которая свойственна русскому народу вообще, оставалась и во дворянстве. Отсюда тип “кающегося дворянина”. Это покаяние не было только предчувствием гибели – польскому шляхтичу тоже было что предчувствовать, однако ни покаяниями, ни хождениями в народ он не занимался никогда. Не каялись также ни прусский юнкер, ни французский виконт. Это было явлением чисто морального порядка, явлением чисто национальным; ни в какой другой стране кающихся дворян не существовало. Сейчас, после революции, мы можем сказать, что это дворянство каялось не совсем по настоящему адресу и что именно из него выросли наши дворянские революционеры, начиная от Новикова и кончая Лениным… Российский дворянин ни одного русского явления не мог назвать соответствующим ему словом, в голове его образовался “круг понятий, не соответствующий ни иностранной, ни русской действительности” (Ключевский), – то есть никакой действительности в мире» (И.Л. Солоневич).

"Ассамблея (русский бал) при Петре I", художник - Станислав Хлебовский.

Политические преобразования Петра I завершили начавшуюся при Алексее Михайловиче трансформацию сословной монархии в абсолютистскую. Дворянство в XVII веке сделалось господствующим социальным слоем, давление интересов и вкусов которого испытывали государство, общество и культура. Оно толкало государство к реформированию на абсолютистских началах, добилось поземельного крепостного права, затем (во второй половине XVII века) – его превращения в личное право. При Петре русское царство жёстко перестраивается в абсолютистскую бюрократическую монархию, опирающуюся на дворянство. В результате насильственных «реформ» дворянство подчиняет остальные сословия: крестьянство, городской посад, традиционное купечество, которое заменено кумпанствами. В сфере культуры «в Петровское время не столько усваивались “общечеловеческие начала” европеизма, сколько попросту вводилась западная рутина. Вводилась мерами принуждения и средствами, слишком часто морально унижающими» (Г.В. Флоровский).

Больная экзистенция

Реформы Петра I отрывают служилое дворянское сословие Московской Руси от отечественной культуры и насильственно ориентируют на Запад. Пропасть между дворянством и народом ширится от десятилетия к десятилетию. Дворяне при Петре I говорили на голландском, затем на английском, c конца XVIII – на французском языке. Дворянских детей учили говорить на европейском языке, только затем и не всегда – по-русски. «Мы были на руках французской гувернантки, позднее узнали, что мать наша не она, а загнанная крестьянка», – писал в век пробуждения дворянского самосознания Александр Герцен. Низкопоклонство перед Западом сочеталось у дворян с доморощённой спесью. Постепенно дворяне теряют чувство гражданского и социального долга. При Екатерине II дворянство секуляризовало Церковь, закрепостило крестьянство (крепостное право переродилось из поземельного в личное, ужесточилось и распространилось на новые территории), подчинило остальные сословия и освободилось от обязательной государственной службы. Дворянство превратилось в единственный культурный и образованный слой России, ибо мыслило европейскую образованность и культурность единственно возможными. История России и народные массы считались дворянством «варварскими». К XIX веку остальные сословия представляли собой бессмысленные и мычащие (по определению Н.А. Бердяева) массы. Русская светская культура превратилась в культуру дворянскую, ибо традиционная народная культура вымарывалась как «варварская». Дворянство превратилось в паразитический класс – без отечества, без собственной культуры, без долга, с узурпированными правами и привилегиями. «Улетели мы от народа нашего, просветясь, на Луну, и всякую дорогу к нему потеряли» (Ф.М. Достоевский).

"Торг. Сцена из крепостного быта", 1866 г. художник - Николай Неврев.

Социальный, экономический, политический, культурный статус, место и роль в истории своего народа – историческое положение русского дворянства было изначально неорганичным и искажалось со временем. Отсюда экзистенциальное[1] состояние дворянства – историческое самоощущение и самосознание, мотивы и претензии, воля и рефлексия – было больным. Понимание себя и мира у дворянства было искажённым. Этот  «первородный грех» дворянской культуры был унаследован порождённой ею интеллигенцией.

Провинциальное мелкопоместное дворянство оставалось близким к народной жизни и сохраняло национальные черты. Оно плохо знало иностранные языки, жило патриархальным укладом, вынуждено было физически трудиться. Связь с народом сохранялась вопреки социальному статусу. Но национальные свойства оценивались как признак бескультурья провинции, которая всеми силами равнялась на европеизированные городские центры. Это денационализировало и патриархальное дворянство. Дворянство в целом отделяла от народа пропасть социального рабства, которую не уменьшали патриархальные отношения с крестьянством.

Две культуры сосуществовали в противоречивых отношениях. «Даже в XVIII веке русское барство, особенно в нижних слоях его, много народнее, чем выглядит на старинных портретах и в биографиях вельмож. Не все получали свой последний лоск в Версале. В саратовских и пензенских деревушках – я говорю о дворянстве – XVII век затянулся чуть не до дней Екатерины. Обе культуры живут в состоянии интрамолекулярного взаимодействия. Начавшись революционным отрывом от Руси, двухвековая история Петербурга есть история медленного возвращения. Перемежаясь реакциями, но всё с большей ясностью и чистотой звучит русская тема в новой культуре, получая водительство к концу XIX века. И это параллельно с неуклонным распадом социально-бытовых устоев древнерусской жизни и выветриванием православного сознания. Органическое единство не достигнуто до конца, что предопределяет культурную разрушительность нашей революции» (Г.П. Федотов).

Самосознание новой элиты

Выражая типично интеллигентски-дворянское сознание, Николай Бердяев писал: «Россия и Европа, Восток и Запад – вот основная тема русской рефлексии, русских размышлений». Эта тема была основной только для дворянского общества – начиная с XVIII века. Россия – огромный Евразийский материк, который не вмещается в измерения ни Востока, ни Запада. Коллизии Востока и Запада не было в древнерусском сознании, которое открыто и азиатской Монголии, и восточной Византии, и Западной Европе. Тема России и Запада была основной в формировании дворянства и интеллигенции, поэтому стала острой для них. Птенцы гнезда Петрова были воспитаны на любви к передовому Западу и отталкивании от дикого Востока. Всё в России воспринималось ими как низкое, подлое, варварское, подлежащее европейскому просвещению. Петровское дворянство не видело реальную Россию, но и любовь к Европе имела своим предметом не существующее в реальности. Русское образованное общество по существу не знало европейской культуры, не понимало культурных различий европейских народов. Для французов дикий Восток начинался за Рейном, они относились к немцам с таким же снобизмом, как немцы к русским. Для англичан подлинно европейское сохранялось только в пределах Альбиона. Для всех европейцев граница между добром и злом совпадала с границей между Западом и Востоком, что слепо было заимствовано русским дворянством. Сознание дворянства изначально – по происхождению и установке – иллюзорно, пронизано болезнью лжеевропеизма (по выражению Ф.М. Достоевского), его духовная родина – в мифической Западной Европе.

«Ассамблея при дворе Петра I», художник - Клавдий Лебедев (1852-1916 г.).

Эта иллюзия «русского Запада» в сознании дворянства была основана на мифе об азиатском варварстве, отсталости и замкнутости России и о западной культурности и прогрессе. «Русский Запад» существовал в умах русского образованного общества, которое было «нашим скитальцем по чужим парадным и непарадным подъездам» (И.Л. Солоневич). Западноевропейская культура воспринималась как общечеловеческая и единственно возможная, по отношению к ней отечественная культура является варварской. В дворянском сознании Россия лишается онтологического статуса, культурной самобытности, исторической миссии. Она должна стать почвой для взращивания великой европейской культуры. Иллюзия «русского Запада» диктовала, что нужно заимствовать в Европе и внедрять у себя. Иллюзорная ориентация приводила к заимствованию не европейских достижений, а ошибок и заблуждений. «Некоторые основные движущие факторы европейской духовной культуры (например, европейское правосознание) русскими верхами усваивались плохо» (Н.С. Трубецкой).

Н.Я. Данилевский описывал формы иллюзорного дворянского сознания: «Все формы европейничанья, которыми так богата русская жизнь, могут быть подведены под следующие три разряда: 1) Искажение народного быта и замена форм его – формами чуждыми, иностранными; искажение и замена, которые, начавшись с внешности, не могли не проникнуть всё глубже и глубже. 2) Заимствование разных иностранных учреждений и пересадка их на русскую почву с мыслью, что хорошее в одном месте должно быть и везде хорошо. 3) Взгляд как на внутренние, так и на внешние отношения и вопросы русской жизни с иностранной, европейской точки зрения; рассматривание их в европейские очки… причём нередко то, что должно бы нам казаться окружённым лучами самого блистательного света, является совершенным мраком и темнотою, и наоборот». Русский ведущий слой заимствовал на Западе мировоззрение в наиболее радикальных, то есть мрачных и тёмных формах.

Иллюзия «русского Запада» отражает не географию пространств, а географию душевных состояний. На ней были воспитаны поколения русского образованного общества. Больная иллюзия искажала реальность, насильственное её воплощение разоряло исконно русскую культуру. Иллюзия обречена разбиваться при встрече с реальностью, чем объясняются разочарования русских при поездках по Западной Европе. (При всем западнофильстве русское дворянство не превращалось в предателей-космополитов, в отличие от современных «либералов»-западнофилов на содержании; верность трону и ревность к службе были нормой для представителей этого сословия. Этим государственническим настроем дворянство отличалось от демократической интеллигенции разночинского закваса и от современных поклонников общечеловеческих ценностей. Будучи адептом чуждой западной культуры, дворянство не превратилось в «пятую колонну» Запада в смысле политическом). Печать ложного статуса умаляла достоинства и увеличивала недостатки дворянского сословия: «Пороки крестьянства и старого купечества были пороками личными; национально, в смысле общего типа, оба эти сословия были почти всегда безукоризненными; дворянство же, во многих случаях лично почтенное и государственно всегда чрезвычайно доблестное, с точки зрения национально-культурного типа было ниже и хуже не только китайских мандаринов, но даже и турецких пашей и беев, которых, по крайней мере, резкие особенности их религии принуждают не всё своё уступать европеизму, не все обычаи, не все поверия, не все юридические понятия, и т.д.» (К.Н. Леонтьев).

Социальный статус дворянства

Пётр I прорубил окно не в Европу, а, по характеристике Ивана Солоневича, в некую Лапландию – холодную страну судорожных грёз и больных мечтаний. В этой искусственной стране, воплощением которой стала призрачная столица болот и туманов – Петербург, было выведено новое племя людей с лжеевропейской ориентацией. «Русскому человеку… надобно было почти уничтожить свою народную личность, чтобы сродниться с образованностью западною, ибо и наружный вид, и внутренний склад ума, взаимно друг друга объясняющие и поддерживающие, были в нём следствием совсем другой жизни, проистекающей совсем из других источников» (И.В. Киреевский). Воспитание «русских европейских умов» (Ф.М. Достоевский) создаёт нацию в нации, или народ вне нации: смесь голландского и немецкого в одежде, французского с нижегородским – в языке, помесь западного рыцарства и восточной дикости – в нравах.

"Княжна Прасковья Григорьевна Юсупова перед пострижением." 
1886 г. художник - Николай Неврев.

С Екатерининских времён дворянство, освободившееся от обязательной государственной службы и подчинившее остальные сословия, превращается в паразитический класс. У екатерининских вельмож – питомцев Петра – считалось престижным жить не по средствам, тратить на удовольствия как можно больше. Маниакальное стремление к обогащению ради роскоши, комфорта и удовольствий было неведомо допетровской Руси, где золото, парча, драгоценности служили символом сана, родовитости, общественного статуса, где богатством не мерилась ценность человека. Нормальное состояние боярина Московской Руси – государева служба с обязанностями, правами и благами, которые она предоставляет. Послепетровский вельможа стремится к службе ради богатства, которое позволяет пресыщаться светскими забавами. При неизбежном в суровой стране низком прибавочном продукте ведущий слой паразитически грабил трудовые сословия, изъятые средства тратил на покупку зарубежных предметов роскоши, финансируя промышленность европейских стран. Первоначальное накопление национальных сил, необходимое для культурного взлёта, было эгоистически задержано русским барством. Принуждение крестьян кормить не воина и государева слугу, а ублажать бездельника расширяло социальную пропасть между крестьянством и дворянством до ненависти, что было причиной многих бунтов.

На дворянское сословие можно распространить определение Игоря Шафаревича – малый народ, который стал завоевателем на своей Родине, поработил и истощил её силы, который два века воспитывался на любви к несуществующему Западу и к не лучшему из существующего на Западе, на презрении к русскому духу. Носитель русской светской образованности переставал быть русским, при этом претендовал на выражение русского самосознания. «Дотоле, от сохи до престола, россияне сходствовали между собою некоторыми общими признаками наружности и в обыкновениях, – со времён Петровских высшие степени отделились от нижних, и русский земледелец, мещанин, купец увидел немцев в русских дворянах, ко вреду братского, народного единодушия государственных состояний» (Н.М. Карамзин).

Социальная пропасть между дворянством и остальными сословиями играла и предохранительную роль. Пока проевропейское дворянство было отделено от низших классов стеной привилегий, «оно могло вредить народу только вещественно, стеснять его волю, наносить безнаказанно ему личные оскорбления, пользоваться иногда неразумно и жестоко даровым трудом мужика, брать с купца взятки без всякого зазрения совести. Всё это так; но оно не могло тогда вредить народу духовно, государственно, воспитательно, религиозно и культурно, стирая своим примером и влиянием драгоценные черты его национального характера. Нанесению этого рода вреда (несравненно более существенного, чем вред материальный и личный в глазах того, кто понимает, что значат слова: государство, нация, культурный тип!), – нанесению этого вреда препятствовали тогда глубокие предрассудки и закоренённые привычки обеих сторон. Эгоизм и открытое презрение высших, привилегированных – с одной стороны; апатия и скрытое отвращение низших – с другой спасали культурный стиль народа. Высшие не спешили учить и ласкать низших, привлекая их этой лаской постепенно к подражательности. Низшие, со своей стороны, смотрели на “господ” как на нечто чуждое, “немецкое” и даже весьма противное, не потому именно, что “наказывает” и “заставляет на себя работать”, а потому, что “в узком и коротком платье ходит, посты плохо соблюдает” и т.д.» (К.Н. Леонтьев).

"Воспитанница." 1867 г.  художник - Николай Неврев.

К XIX веку русская дворянская культура, особенно русская классическая литература, достигла непревзойдённой высоты. «Дворянство было нашим передовым культурным слоем. Дворянство создало великую русскую литературу. Дворянские усадьбы, дворянские семьи были первой нашей культурной средой. Красота старого русского быта – дворянская красота. Благородный стиль русской жизни – прежде всего дворянский стиль. Чувство чести прежде всего и более всего развивалось в русском дворянстве. Русская гвардия в своё время была школой чести» (Н.А. Бердяев). Эту характеристику можно усилить на опыте современности. Многое из того, что мы находим лучшего вокруг себя, к чему тянется наша душа, создано русским дворянством. Мы и к христианству приходили при коммунизме через русскую дворянскую литературу. Бесспорные заслуги дворянства перед Россией возрастают перед лицом того факта, что оно было физически истреблено большевизмом, а культура русского дворянства десятилетиями выжигалась из нашего сознания. Но все традиционные классы и сословия России были также уничтожены большевиками. Русское дворянство несёт неизмеримо большую вину за происшедшее, ибо оно идейно взрастило и вдохновило те течения, которые породили большевизм, на ранних этапах поставляло основные кадры организаторов идеологического нашествия. Перед лицом жёстких исторических выводов характеристика, данная дворянству Николаем Бердяевым, бледнеет. То, куда завел страну передовой культурный слой, заставляет поставить вопрос: почему и какой ценой дворянство стало передовым слоем? Было ли только оно призвано к культурной миссии в России?

То, что русская культура к XIX веку была дворянской, не доказывает, что дворянство было наиболее талантливым и творчески одарённым сословием в России. В нём выразилась общая талантливость русского народа, которая могла только так проявиться, ибо только дворянство имело условия, необходимые для культурного самовыражения и творчества. Высокая дворянская культура не оправдывает социального паразитирования дворянства и разгрома им традиционной национальной культуры.

Потерянная история

Какой была бы русская культура, если бы она получила возможность развиваться органично, а на месте Петра I оказался не радикал и циник, а реформатор-традиционалист? Если бы России удалось сохранить традиционные формы жизни и не прививать чуждые, это позволило бы сформироваться самобытной православной культуре. Представим себе, вслед за Иваном Солоневичем, что накопление творческих сил русского народа к XIX веку произошло без духовных срывов иосифлянства и их последствий, без дворянской революции Петра I. Дворянство со времён Петра I не было фатально приговорено к паразитическому статусу и разрушительной роли. Дворянское сословие могло преодолеть эгоистические инстинкты и встать на путь патриотического служения, который виделся лучшим людям России. На арене русской истории мог появиться «высший культурный тип, которого нет в целом мире, – тип всемирного боления за всех… Русский дворянин как провозвестник всемирного гражданства и общечеловеческой любви. Это завещано ему ходом истории» (Ф.М. Достоевский). В такой ситуации сохранились бы и развивались органичные российские сословия: служилое, а не паразитическое дворянство, традиционное предприимчивое и грамотное купечество, самоуправляющиеся городские сословия – ремесленники и посад. Не прервалась бы традиция крестьянской грамотности допетровской Руси, когда отец учил сына читать по Псалтири. Внутренне свободное и сознательно ответственное крестьянство невозможно было бы превратить в немых рабов. Такое состояние народа предохранило бы Россию от многих трагических срывов. Деловые и служилые сословия, развиваясь в атмосфере традиционного уклада, стали бы носителями богатой светской культуры.

"Разлука". 1872 г. художник - Алексей Корзухин.

Представим, что Русская Церковь сохранила самостоятельность и независимость от государства, духовный авторитет у правящего слоя и детоводительскую миссию по отношению к народу. Что в ней живы традиции Сергия Радонежского и гармонично уравновешивались традиции Нила Сорского и Иосифа Волоцкого. Над церковностью не глумились, как при Петре I, иконы не сжигались, храмы не разрушались, монастыри не закрывались, как при Екатерине II, а оставались бы очагами духовной культуры, хозяйственной колонизации и благотворительной деятельности. Учёное монашество было бы носителем православной русской культуры, а образованное духовенство – воспитателем народа в её традициях. Духовные и светские школы создавались бы на основе православной русской культуры.

Представим, что формы государственного управления в России складывались не в результате слепого копирования европейских образцов и насильственного слома русских, а совершенствовались на основе киевско-новгородско-владимирско-московской государственной традиции.

Представим, наконец, что правящий слой России не разрушал десятилетиями традиционные формы жизни. Не грабил народ, богатство тратил на культурный прогресс, а не обменивал на европейскую роскошь. Чем обладала бы Россия, если бы не пережила этого хищнического разграбления национальных богатств и траты народных сил?!

Русская православная культура, не отрываясь от отечественных корней, вошла бы в соприкосновение с западной, будучи зрелой и подготовленной к восприятию здоровых влияний, заимствования были бы основаны на органичном росте своего. Без насильственного переворота Петра I взаимовлияние было бы безболезненным и плодотворным. Русской мысли не пришлось бы пробиваться через испуг, запрет и консервацию, через искус неправославного богословия, рационалистической и эмпирической философии.

"Актер П.С. Мочалов среди почитателей." 1888 г. художник - Николай Неврев.

В органичной ситуации массы народа не были бы лишены возможности творческого самовыражения, а творчество культурных слоёв не было бы искажено сознанием собственного незаконного происхождения и паразитического положения. Социальная база для формирования и роста культурных слоёв была бы шире. В каждом служилом сословии могли бы выделяться творчески одарённые личности, которые сформировались бы в органичный культурный слой и пришли к культурному творчеству как к духовному тяглу, назначению, а не от пресыщенности и необходимости заполнить и скрасить досуг. При естественном развитии нация, выделяя в себе культурный слой, смогла бы создать соответствующие условия для его социального и экономического существования. Представим себе, во что могла бы к XIX веку развиться традиция грамотности крестьянского сословия, какую литературу создало бы традиционное русское дворянство, образованное свободное купечество и посад, когда они обрели бы свой голос; какие философские и богословские традиции развились бы в свободной Русской Церкви, какую невиданную русскую архитектуру, живопись, музыку, какой органичный общенациональный быт и уклад создали бы свободные и трудолюбивые русские сословия! Оглядываясь на великую прекрасную Россию, которую мы потеряли в 1917 году, можно представить, какое величественное создание являла бы Россия, избежавшая некоторых исторических катастроф.

Представляя реальную историческую возможность органичного развития русской цивилизации, приходишь к выводу, что сложившееся положение не оправдано тем, что «так сложилось». Искусственное выделение паразитического культурного слоя не является ни единственно возможным, ни лучшим путём для создания самобытной национальной культуры.

Для чего эти гипотетические проекции? В прошлом можно искать не только то, что было, но и то, что могло быть и что должно было быть. В прошлом для нас важно не только фактическое, но и должное, которое необходимо представлять для осмысления настоящего. Когда мы пытаемся установить, что должно было быть, мы познаем, что должно быть в настоящем и будущем. Поиски истинной линии прошлого помогают понять настоящее и обрести подлинное будущее. Поэтому ретроспекции не являются пустыми фантазиями. История не фатальна, у России были благие возможности. Судьба России могла оказаться более цельной и здоровой. Вряд ли русскому народу удалось бы всецело воплотить свой идеал – это невозможно в пределах земной истории. Но сам идеал мог оказаться более осознанным, многое в жизни могло больше соответствовать этому идеалу. Это сделало бы жизнь более органичной и предохранило бы Россию от глобального крушения в начале ХХ века. Органичная русская православная цивилизация несла бы миру отличный от современной цивилизации взгляд на бытие. Деятельная и ответственная православная культура оказалась бы более здоровой основой для жизни и познания. В такой России не смогли бы получить распространение и роковое влияние небытийные идеологии.

"Дуэль Пушкина и Дантеса", 1885 г. художник - Алексей Наумов.

Подводя итоги, можно сказать, что при Петре I дворянство превращается в завоевателей в своей стране, разрушивших исторический уклад жизни, подчинивших все другие сословия. К концу XVIII века дворянство становится паразитическим классом, без гражданских обязанностей и социальной ответственности, живущим чуждыми России интересами и говорящим на иностранных языках. «Мы стали гражданами мира, но перестали быть, в некоторых случаях, гражданами России. Виною Пётр» (Н.М. Карамзин). Появление этого духовно безродного сословия было историческим насилием. Дворянство становится единственным носителем светской культуры и к XIX веку создаёт культуру, которая в лучших представителях пытается повернуть к народным истокам, но несёт в себе и семена разрушения. С конца XVIII века внутри дворянства выделяется интеллигенция – сословие строителей культуры. На всю жизнь дворянской интеллигенции падает тень «первородного греха» сословия, сформировавшегося на иллюзии «русского Запада», что и будет основной причиной разложения и гибели, вернее – самоубийства культуры русского дворянства в начале ХХ века.

Виктор АКСЮЧИЦ

.

---

[1] От экзистенция (лат. existentia) – существование. В данном случае экзистенциальные – исторически заданные способы, формы и типы существования человека, сословия, народа, культуры, во многом определяющие его ментальность, характер, установки, самоидентификацию, отношение к окружающему миру.