Сталинизм и Великая Отечественная

Сталин был кровавым тираном, но и долговременным руководителем великой страны. Конечно, он был выдающимся человеком, иначе не победил бы сильнейших конкурентов и не смог бы управлять огромным государством в сложнейший исторический период. В данном случае рассматриваются не некоторые его мудрые государственные решения, а его жизненная мания, мобилизовавшая его к борьбе за власть и строительству свирепейшего государственного режима – коммунистической идеократии, многие годы истреблявшей и репрессирующей миллионы не худших граждан страны. Особенно двуприродность Сталина и созданного им режима – сталинизма – проявилась в Великой Отечественной войне. Основная причина победы в страшной войне – вынужденно и дозировано раскрепощённые режимом силы народа. Победа была одержана во многом не благодаря, а вопреки сталинизму. Именно этим объясняются невиданные по масштабам и неоправданные человеческие жертвы войны.

Коммунизм и фашизм были родственными идеологиями, сталинизм и гитлеризм были режимами одной природы – тоталитарной. В смертельной схватке они схлестнулись только потому, что гитлеризму нужны были восточные жизненные пространства, а поражение означало и уничтожение режима, который паразитировал на этой стране.

Большевистский режим с самого начала поддерживал реваншизм в Германии, набиравший силу после Версальского мира. С 1922 года СССР тайно в нарушение Версальского договора помогал Германии наращивать вооружённый потенциал. На территории СССР создаются совместные курсы танкистов, секретная лётная школа под Липецком, завод в Чапаевске для изготовления запрещённого химического оружия. В свою очередь, советские военачальники проходили обучение в Германии (были расстреляны в 1937-1938 годах).

Главным идейным врагом коммунисты считали не фашизм, а социал-демократию. На выборах в Германии 1932 года нацисты получили 33,09% голосов, социал-демократы – 20,44%, коммунисты – 16,86%. Сталин по существу помог Гитлеру прийти к власти, запретив немецким коммунистам блокироваться с социал-демократами. СССР оказывал большую помощь фашистскому режиму Германии. После пакта Молотова-Риббентропа в 1939 года и «Договора о дружбе и границах» резко возрастает товарооборот между двумя странами. СССР поставлял в воюющую Германию большое количество продовольствия и стратегических материалов. Сталин всячески восхвалял этот союз: провозгласил тост за здоровье Гитлера, «которого любит немецкий народ», в телеграмме министру иностранных дел Германии говорил о «дружбе, скреплённой кровью».

Сталин утопически надеялся, что империалисты подерутся между собой, а мы посмотрим со стороны. Идеологическая маниакальность Сталина принудила ослабить армию перед войной массовыми репрессиями, не слышать множество докладов о подготовке нападения Германии на СССР. Всё это многократно увеличили потери советской армии и жертвы населения.

Основная причина катастрофического поражения в начале войны – неготовность СССР к войне вследствие того, что:

- репрессии против гражданского населения ослабили человеческий, государственный и хозяйственный потенциал страны;

- репрессии в Красной Армии ослабили её перед войной;

- сталинская военная политика привела к низкому уровню военной подготовки «рабоче-крестьянской» Красной Армии;

- советская пропаганда Договора о ненападении между Германией и Советским Союзом дезорганизовывала, идеологически и психологически демобилизовывала население и армию: кто свои, кто чужие…;

- армия была не готова к обороне из-за насаждения политическим руководством страны наступательной военной доктрины;

- действия Сталина дезорганизовывали управление страной и армией непосредственно перед нападением Германии;

- большинство народа не желало воевать за ненавистный коммунистический режим.

Репрессии всех слоёв населения за несколько лет перед войной понизили уровень государственного и хозяйственного управления страной, выбили из нормальной жизни или из жизни как таковой огромное количество лучших представителей народа. Тотальные репрессии в обществе не могли не затронуть армию. Особенно большой количественный урон (в процентном отношении) понёс высший командный состав – начиная с командиров полков. Из пяти маршалов было расстреляно трое наиболее молодых и профессиональных. Оставшиеся маршалы Ворошилов и Будённый были как военачальники недееспособны, что подтвердили первые же месяцы войны. Подобной профессиональной «селекции» подвергся весь офицерский корпус. Расстреляны: 13 из 15 командармов, 50 из 57 командиров корпусов, 157 из 186 комдивов, 16 из 16 армейских комиссаров, 25 из 26 корпусных комиссаров, 58 из 64 дивизионных комиссаров, 401 из 456 командиров полков. По обвинениям в контрреволюционной деятельности были осуждены: в 1936 году – 925 человек, 1937 году – 4079, 1938 году – 3132, 1939 году – 1099 и 1940 году – 1603 человека. Были расстреляны: в 1938 году 52, в 1939 году – 112, в 1940 году – 528 военнослужащих. Всего было репрессировано около 40 тысяч офицеров.

Чистка позволила оставшимся офицерам неестественно быстро продвигаться по служебной лестнице, к чему они профессионально не были готовы. Типичный пример того времени: тридцатилетний военный лётчик старший лейтенант Иван Проскуров меньше чем за год стал комбригом, а ещё через год возглавил ГРУ в звании генерал-лейтенанта. Такая вот «кадровая подготовка» армии к грядущей войне.

В результате сталинской политики Красная Армия по существу не была готова ни к наступательной, ни к оборонительной войне, хотя по численности она была соизмерима с Германской, а по технической оснащённости даже превосходила её.

Вооружённые силы накануне Великой Отечественной войны на западной границе СССР
Категория	Германия и её союзники	СССР	СССР (всего)
Личный состав	4,3 млн. человек	3,1 млн. человек	5,8 млн человек
Орудия и миномёты	42 601	57 041	117 581
Танки и штурмовые орудия	4171	13 924	25 784
Самолёты	4846	8974	24 488

Вермахт не имел явного качественного превосходства в технике. На вооружении Германии были танки легче 23 тонн, Красная Армия располагала средними танками Т-34 и Т-28 весом свыше 25 тонн, а также тяжёлыми танками КВ и Т-35 весом свыше 45 тонн. В разработке военной техники и военном производстве в СССР успели частично учесть новые технологии, которые были получены из Германии по договору о ненападении.

Форсированная индустриализация и милитаризация экономики позволили наладить производство современной военной техники в достаточных масштабах. Но какой ценой! Милитаризация общества и развязанные репрессии резко ослабили человеческий потенциал страны. Личный состав Красной Армии – по преимуществу малообразованная крестьянская солдатская масса – имел слабую военную подготовку. Молодой офицерский состав, пришедший на смену репрессированным профессионалам, был заведомо низкого уровня.

При этом высшее руководство страны не представляло подлинное профессиональное и психологическое состояние Красной Армии после многих лет репрессий. Сталин успокаивал себя и окружение превосходством численного состава и количества вооружений Красной Армии, а также уверенностью в управляемости «властной вертикали».

В результате Сталин лично инициировал дезорганизацию управления страной и армией перед нападением Германии. По его инициативе политическое руководство страны готовило армию только к наступательной войне на чужой территории, – на это были заточены военная доктрина, все стратегические и тактические военные разработки. Сталин был уверен, что пактом «Молотова – Риббентропа» он обхитрил Гитлера, что Германия и западные страны увязнут в войне друг против друга, а он выиграл время для подготовки захвата Европы. В это время  советская пропаганда Договора о ненападении между Германией и Советским Союзом дезорганизовывала, идейно и психологически демобилизовывала население и армию, ибо непонятно было – кто враг, с кем нужно готовиться к войне – с Гитлером, о котором Сталин сказал на банкете по случаю подписанию договора: «Я знаю, как немецкий народ любит фюрера. Поэтому я хочу выпить за его здоровье», или с западными странами, с которыми Германия воевала.

5 мая 1941 года на торжественном приёме в Большом Кремлёвском дворце Сталин перед выпускниками военных академий РККА открыто декларировал уже давно проводимую наступательную доктрину: «До сих пор мы проводили мирную, оборонительную политику и в этом духе воспитывали свою армию… Но сейчас положение должно быть изменено. У нас есть сильная и хорошо вооруженная армия… Хорошая оборона – это значит нужно наступать. Наступление – это самая лучшая оборона».

В 1940—1941 годах к западным границам строились автомобильные и железные дороги, в непосредственной близости от новой границы строились аэродромы и размещались военные склады, что необходимо не для обороны страны, а для наступления за её пределы. В итоге, к началу войны недоукомплектованная и недоученная Красная Армия выдвигалась к западным границам именно для того, чтобы доукомплектоваться и готовиться (медленно и неуклюже) к наступательной войне на чужой территории. То есть стратегически армия не готовилась к обороне.

Чтобы, как ему казалось, выиграть время для подготовки стратегического наступления, Сталин пресекал всякие мысли о необходимости превентивного удара по Германии: «Вы что, с ума сошли, немцев хотите спровоцировать?» – раздражённо отрубил Сталин Жукову и Тимошенко на их доклад о необходимости предупредительного удара. Жуков писал, что «надеясь на свою “мудрость”, он перемудрил себя и не разобрался в коварной тактике и планах гитлеровского правительства. И. В. Сталин требовал вести осторожную политику и проводить мероприятия оперативно-мобилизационного порядка так, чтобы, как он говорил, “не спровоцировать войну с Германией”».

Конечно, Гитлер перехитрил Сталина, ибо надолго обезопасил себя на востоке, чтобы развязать руки на западе, а затем нанести удар во СССР. Сталин никак не ожидал столь быстрого поражения Франции, и терпеливо ждал высадки немецкого десанта в Англии. Сталин помнил, что Гитлер в «Майн Кампф» заклинал не повторять ошибки императорской Германии: ни в коем случае не воевать на два фронта. Но авантюристичность Гитлера и здесь подвела самоуверенность Сталина.

Накануне войны Сталин пресекал возможности подготовиться к отражению более чем вероятного нападения немецких войск. По каналам разведки шла всеобъемлющая и полная информация о подготовке фашисткой Германии к нападению на СССР. Если разведывательные донесения не сходились в дате начала войны, то невозможно было не заметить передислокацию и концентрацию у советских границ большей части войск Германии, – не для мирных же парадов и не для войны с Англией! Но Сталин не хотел замечать очевидного, ибо до последнего момента хотел верить в реализацию собственного плана нападения на Германию. 14 июня Сталин в очередной раз не дал согласие на предложение наркома обороны и начальника Генерального штаба о приведение войск приграничных округов в полную боевую готовность и развёртывания первых эшелонов по планам прикрытия. Сталин заклинал, что этот шаг может быть использован Германией как предлог для войны. На донесении уже 21 июня о том, что Германия нападёт завтра, Сталин написал красными чернилами: «Эта информация является английской провокацией. Разузнайте, кто автор этой провокации, и накажите его». Поздним вечером 21 июня 1941 года в советские войска поступила Директива № 1 от наркома обороны Тимошенко для немедленного исполнения. В ней говорится о недопустимости применения оружия в случае провокаций со стороны Германии: «В течение 22 – 23 июня 1941 г. возможно внезапное нападение немцев. Нападение может начаться с провокационных действий. Задача наших войск – не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения». То есть, известно, что «внезапно» (внезапное не может быть известно, и наоборот) могут напасть 22-го, но если нападут, оружия не применять, чтобы не провоцировать… При этом и эту директиву не получили многие части.

В результате всего этого, аналогов того, что произошло в первые недели и месяцы войны – истории не известно. Германская армия за несколько месяцев захватила огромные просторы европейской части России, окружила Ленинград, дошла до Москвы. Рабоче-крестьянская Красная Армия «воевала» так, что большая её часть оказалась в плену: к ноябрю 1941 года преимущественно добровольно в плен сдалось 3 млн 800 тыс. бойцов (больше, чем было на границе СССР к началу войны). Явно народ голосовал ногами, – отказывался воевать за жизнь в коммунистическом аду.

К поражению летом 1941 года привели не только внезапность нападения и подавляющее превосходство немецкой армии, «а небоеспособность советского военного Левиафана. Армия, набранная на 90% из полуграмотных крестьян, плохо обученная, вместо уставной дисциплины повязанная политическим террором, не имевшая существенных мотиваций ни к наступлению, ни к обороне, – при первом столкновении с агрессивной “пассионарной” военной машиной немцев начала просто разваливаться и разбегаться. Доказательство – количество пленных: 3 млн 800 тыс. человек за июль–ноябрь 1941 года. Массовых сражений с таким числом участников в указанный период войны просто не было, а это говорит об отсутствии воли к сопротивлению и преимущественно добровольной сдаче» (М. Солонин).

Причины невиданной пораженческой катастрофы определены всем предшествующим: «Вместо «русского чуда» - бурного экономического роста в течение всех лет правления Николая II, Россия получила ломающие народ через колено индустриализацию, коллективизацию, голод; вместо народного просвещения – «культурную революцию», заморочившую головы пропагандой. Все это, вместе взятое, отразилось в военной катастрофе начала Великой Отечественной: индустриализация создала железо, но не солдата; «культурная революция» научила читать большевистские агитки, но не создала прочных мотивов защиты Отечества; сталинизм приучил к страху, но уничтожил инициативу. Как сражаться за Родину, вспомнили, потеряв миллионы и сдав полстраны врагу» (А.Н. Савельев).

Ради самосохранения режим не жалел человеческих жизней: многие победы одерживались ценой огромных жертв. На фронте получили распространение такие бесчеловечные методы, как разминирование полей пехотой, атаки смертников штрафных батальонов, второй фронт заградительных отрядов, расстреливавших отступавшие части. В действующей армии свирепствовал СМЕРШ. Но средств террора для победы явно недоставало.

Вместе с тем за два десятилетия духовные силы народа не удалось сломить окончательно, в нём сохранилось религиозное жизнеощущение: на занятых германскими войсками территориях открывалось множество храмов. В борьбе с гитлеризмом сталинизму пришлось опереться на духовные основы народа, последовательно уничтожавшиеся более двух десятилетий. Чтобы возбудить патриотический подъём, сталинизм вынужден был частично раскрепостить здоровые силы. Как всегда, богоборческий режим отступает только вынужденно, перед угрозой потери власти выпускаются из подполья некоторые порабощённые сферы, чтобы паразитировать на их энергии. Советские вожди во имя самосохранения и защиты плацдарма безбожной теократии были вынуждены частично освободить религиозное, национальное и индивидуальное самосознание народа. Ибо люди могли воевать только за свободу и реальные жизненные интересы, а не за коммунистические фикции. Сталинизм в борьбе с противником пытается сделать ставку на патриотические и религиозные чувства, на раскрепощение человеческой индивидуальности. «Именно поэтому в 1941 г. в тяжёлой обстановке военных неудач никто иной, как Сталин, вынужден был произнести всенародно те имена, которые с 1917 г. ни разу не произносились с высоких трибун. В самом деле, к каким именам апеллировали наши вожди, для того чтобы “поднять массы”? К “пламенным революционерам” типа Баумана, к “мученикам” революции, своим и иностранным (в ходу были имена Карла Либкнехта и Розы Люксембург и ещё многие вроде Сакко и Ванцетти). Но в данной ситуации все эти имена указывали “не в ту сторону”. И Сталин оказался перед необходимостью употребить единственные подходящие “ключи”. Со своей высочайшей трибуны он произнес: “Пусть вдохновляют вас в этой борьбе образы наших великих предков: Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьмы Минина, Дмитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова” – и тем распечатал ячейку памяти, связанную с отечественными войнами, со всеми вытекающими отсюда последствиями» (К. Касьянова). В ноябре 1941 года в речи на Мавзолее Сталин говорит об угрозе «великой русской нации». Через год войны возвращаются дореволюционная (белогвардейская) патриотическая символика, терминология, царская военная форма. Власть призывает к борьбе не за догмы, а за Родину и Отечество.

Решающую роль в победе сыграл тот факт, что народ вскоре осознал, что германский фашизм вовсе не стремится освободить народы СССР от коммунистического режима, а несёт смертельную опасность. Фашистская доктрина была нацелена на физическое истребление и лучшей части народа, и большевистской элиты, оставшиеся должны быть превращены в безгласное быдло. 30 марта 1941 в ставке фюрера провозглашалось: «Это будет войной на уничтожение». В «Замечаниях и предложениях по плану “Ост”» от 27 апреля 1942 г. говорилось: «Важно, чтобы на русской территории население в своём большинстве состояло из людей примитивного полуевропейского типа… Эта масса расово неполноценных, тупых людей нуждается, как свидетельствует вековая история этих областей, в руководстве… Вполне возможно сохранение германского господства в этом районе при условии, если мы сможем преодолеть такую биологическую опасность, как чудовищная способность этих примитивных людей к размножению». Гитлер говорил о вреде образования для советских граждан. «Ни один учитель не должен приходить к ним и тащить в школу их детей. Если русские, украинцы, киргизы и пр. научатся читать и писать, нам это только повредит… Лучше установить в каждой деревне репродуктор и таким образом сообщать людям новости и развлекать их, чем предоставлять им возможность самостоятельно усваивать политические, научные и другие знания. Только чтобы никому в голову не взбрело рассказывать по радио покорённым народам об их истории; музыка, музыка, ничего, кроме музыки. Ведь веселая музыка пробуждает в людях трудовой энтузиазм… Самое лучшее было бы, если бы люди освоили там только язык жестов. По радио для общины передавали бы то, что ей полезно: музыку в неограниченном количестве. Только к умственной работе приучать их не следует. Не допускать никаких печатных изданий… Нельзя предоставлять местному населению права на получение высшего образования. Если мы совершим эту ошибку, то сами вырастим тех, кто будет бороться против нашей власти. Пусть у них будут школы, и если они захотят в них ходить, то пусть платят за это. Но максимум, чему следует их научить, – это различать дорожные знаки. Уроки географии должны сводиться к тому, чтобы заставить их запомнить: столица рейха – Берлин и каждый из них хоть раз в жизни должен там побывать. Помимо этого вполне достаточно будет научить туземцев, например украинцев, немного читать и писать по-немецки; такие предметы, как арифметика и т. п., в этих школах совершенно ни к чему» [1].

 Но в первую очередь должны были быть физически истреблены все коммунисты. Шкурные интересы принудили коммунистических вождей частично и временно раскрепостить то, что ими же подавлялось и истреблялось непрерывно с 1917 года: русское национальное самосознание, православную веру народа, индивидуальное самосознание и волю человека. Ибо только энергия народа была способна остановить истребительное нашествие. Чтобы выжить идеологическому паразиту пришлось несколько ослабить хватку тела, на котором он паразитирует. На время, ибо после войны репрессии против народа-победителя начались с новой силой.

Когда через несколько месяцев войны стала появляться информация о немецком порядке на оккупированных территориях, русские люди всё больше сознавали, что немецкий фашизм приговорил русскую нацию к уничтожению и рабству. С этого пробуждается воля к сопротивлению и борьбе у народа, который дошёл до Берлина. Настал момент, когда на время объединились все – народ, режим, страна, Сталин с окружением, ибо перед смертельной угрозой оказались все. Война, ставшая Великой Отечественной, потребовала от людей тех качеств, которые искоренялись два десятилетия: любви к России, к отечественным традициям, инициативы, свободы принятия решений, чувства ответственности, совестливости, преданности делу и людям, заботы о близких, ощущения ценности жизни, осознания зла смерти... Успешно воевать, инициативно принимать решения в труднейших обстоятельствах и брать на себя ответственность мог только независимый человек, а не робот типа Ворошилова или Буденного. Вопреки страшным реалиям войны, в обществе впервые за долгие годы зарождается атмосфера здоровых человеческих отношений. Этим объясняется тот странный факт, что цензура в годы войны свирепствовала меньше.

Вместе с тем решающую роль сыграли определённые метаморфозы русского патриотизма. Генерал Власов в организации антикоммунистического движения был прав принципиально, но он ошибся в том, что исходил из ситуации до 1942 года, когда русский народ действительно не хотел воевать за сталинский режим. Но с 1942 года настроение народа резко изменилось. «Разрешённые» идеологией патриотические чувства сделали своё дело: народ предпочел хозяина плохого, но своего плохому чужому, предпочёл воевать против Гитлера, а не Сталина. Эта консервативная сила и решила исход войны. Всё остальное: вторые фронты, помощь Запада – только облегчали или дисциплинировали эту стихийную силу народного патриотизма. Но не было бы её – некому было бы воевать – как в 1941 году. Когда немец захватил пол европейской России и люто там свирепствовал, когда враг у стен Москвы, и когда свой злодей в эти трагические минуты уверяет, что он уже не злодей для своих братьев и сестёр, – доверчивая стихия русского патриотизма встаёт на защиту Отечества. «За Родину и за Сталина» – за свою Родину и за Сталина, который делает всё, чтобы показаться «своим». Из гениального вождя всех времён и народов становится исконно русским, отцом народов России (царь-батюшка), хозяином, генералиссимусом (от лавр Суворова), ставкой Верховного (в традиции принятия главнокомандования самим государём).

В решающие моменты истории решающей силой оказывается именно эта метаморфоза русского патриотизма. Она будет совершать выбор не между добром и злом, а между своим и чужим. Необходимо, чтобы русский патриотизм перестал быть слепым и искажённым, но просветлённым исторической памятью и нравственным сознанием. Чтобы мы поняли: под личиной «своего» скрывается наиболее чуждое и враждебное нам.  Во всех преобразованиях необходимо учитывать этот упрямый факт упрямого русского патриотизма, того онтологического чувства, которое сохраняет нацию в тяжелейших испытаниях, но которое, будучи слепым, может подтолкнуть народ на новые круги адских мук и страданий.

Благодаря внутреннему раскрепощению люди в годы величайших страданий чувствовали себя гораздо свободнее, чем до войны и после неё. Об этом свидетельствует Борис Пастернак: «Трагический тяжёлый период войны был живым периодом и в этом отношении вольным радостным возвращением чувства общности со всеми… Война явилась очистительной бурею, струей свежего воздуха, веянием избавления… И когда возгорелась война, её реальные ужасы, реальная опасность и угроза реальной смерти были благом, по сравнению с бесчеловечным владычеством выдумки, и несли облегчение, потому что ограничивали колдовскую силу мертвой буквы. Люди не только… на каторге, но все решительно, в тылу и на фронте, вздохнули свободнее, всей грудью, и упоенно, с чувством истинного счастья бросились в горнило грозной борьбы, смертельной и спасительной…»

Войну с Германией трудно было проиграть – из-за превосходства на порядок человеческих, территориальных, сырьевых, в конце концов, цивилизационных (невероятная выживаемость и сила духа русского народа) ресурсов России. Вопрос был только в затратах и жертвах. Сталинизм сделал всё, чтобы эти затраты и жертвы были максимальными. Страшно сказать, но сталинский режим уничтожил русских людей не меньше, чем гитлеровский фашизм (только коллективизация унесла около 12 млн жизней). Учёный Борис Соколов, используя методики косвенных подсчётов, в том числе аппарат демографической статистики, пришёл к выводу, что потери мирного населения составили 16,9 млн, военнослужащих – 26,5 млн. В итоге за войну страна потеряла убитыми и умершими 43,4 млн человек, – пятую часть населения. Сравнения красноречиво показывают, какими средствами велась война и какую цену режим заплатил за победу: Германия за войну потеряла погибшими и умершими среди мирного населения – 2 млн человек (соотношение 8,5:1), военнослужащих  - 3,95 млн человек (соотношение 6,7:1), общее число – 5,95 млн человек (соотношение 7,3:1).

Представим себе, что к началу войны во главе страны была бы подлинно национальная и профессионально эффективная власть, которая не репрессировала бы лучшую часть народа и армии, не подавляла бы творческую инициативу общества и человека, не ввергала бы страну в геополитические авантюры… Конечно бы национальная Россия выиграла бы войну с Германией с несравненно меньшими потерями.

Таким образом, в войне победил возрождающийся народ, на котором паразитировала идеократия. «При всем ужасе сталинского режима, всё, что было создано положительного в это время, было создано крестьянством вопреки тому, что крестьянство фактически уничтожалось. Именно крестьянство, ставшее при жизни одного поколения пролетариатом, а двух – интеллигенцией привнесло в социализм дух коллективизма, дух общности, позволявший даже в этот сложный период строить доверительные отношения, не потерять способность к общественному регулированию, к защите Отечества. Народ во время войны спас Россию. Народ не захотел немецкого мироустройства, и, воспротивившись этому, одержал победу» (А.Г. Глинчикова). Террор и кровавая война истребляли лучших людей – самых нравственных, честных и смелых. Многие остававшиеся в живых были внутренне сломлены.

Тяжкие испытания войны показали, что душа народа жива. Наступили долгие годы трудного восстановления сил и очищения религиозной совести народа. Сознавая опасность этого возрождения, режим в конце сороковых годов пытается вновь надеть «намордник» на людей, которые в неимоверных испытаниях ощутили вкус свободы, веры и надежды.

После войны режим и его вождь пытаются реанимироваться и готовится к новой экспансии – к будущей большой войне: в Греции и Китае поддерживается гражданская война; инициируются конфликты в Корее и Берлине. Первая мировая война привела к созданию СССР, вторая – социалистического лагеря, поэтому для полной победы коммунизма необходимо готовиться к третьей – окончательной мировой войне. Логика сталинской политики была направлена к подготовке полной и окончательной победы коммунизма – мировому господству, для чего ядерная война становилась неизбежной. В подготовке к войне милитаризируется и мобилизуется экономика страны. Основные научные и производственные ресурсы бросаются на создание ракетно-ядерного оружия, огромные средства тратятся на кражу военных технологий на Западе. Усилилась эксплуатация рабочих и особенно колхозников. Карточная система просуществовала до конца 1947 года. Готовилось устранение товарного производства и введение прямого товарообмена. Десятки миллионов заключенных ГУЛАГа – граждане СССР, немецкие военнопленные и репрессированные народы – работали на износ бесплатно.

Сталин готовил чистку верхнего эшелона партийно-государственной номенклатуры, которая устала от бесконечного напряжёния и перманентных репрессий и на которую можно было бы свалить вину за прошлые репрессии. Подверглось террору и руководство стран социалистического лагеря. Для новой встряски страны и кадровой чистки необходима новая идеологическая доктрина, способная «зажечь» сердца миллионов людей. Сталинизм начал мимикрировать от коммунизма к национал-социализму, чем объясняются репрессии целых народов, кампания против евреев – безродных космополитов – и дело врачей-убийц. Партийные идеологи всё смелее говорят о русском патриотизме. Кампания борьбы с низкопоклонством перед заграницей из бытовой сферы распространяется на сферы науки, искусства, культуры. Уничтожались многие нерусские учёные и учения, философы и писатели, направления и деятели искусства. Переписывалась история науки, все открытия и изобретения объявлялись достоянием России. Советский гражданин взнуздывался до экзальтированного состояния ударной бригады будущей атомной войны.

Возобновляется террор – вновь усиленно заработала «наша канализация» (А.И. Солженицын). В лагеря потекли потоки солдат и офицеров, победителей и инвалидов, власовцев и бандеровцев, репатриантов из стран Восточной Европы – всех, кто мог свидетельствовать о жизни за железным занавесом. Одновременно началась травля деятелей культуры, прежде всего Анны Ахматовой и Михаила Зощенко. Это было время, «когда после великодушия судьбы, сказавшегося в факте победы, пусть и такой ценой купленной победы, когда после такой щедрости исторической стихии повернули к жестокости и мудрствованиям самых тупых и тёмных довоенных годов…» (Борис Пастернак). Готовящаяся окончательная чистка не успела развернуться из-за смерти диктатора. Ибо ни народ, ни партийные вожди уже не хотели возврата к старому. После того как в Великой Отечественной войне режим для самосохранения был вынужден выпустить из подполья силы национального и религиозного самосознания, началось медленное, но необратимое отступление идеократии.

Виктор АКСЮЧИЦ

.

---

[1] Всё большая похожесть фюрерских пожеланий на сегодняшнюю культурную, информационную и образовательную политику – на совести (или хитрости, по Марксу) истории. Если дальше так пойдёт, то для «обязательных» предметов для средней школы, предложенных Минобразом, – для «Физкультура» и «ОБЖ – основы безопасности жизнедеятельности» полностью, а  «Россия в мире» – большей частью наиболее адекватным языком окажется давно нам рекомендуемый язык жестов.

Причина западной русофобии

Русофобия коренится в природе западной цивилизации. Православная Россия с её духовным потенциалом и богатейшими природными ресурсами оказалась инородным явлением в мировой потребительской цивилизации, созданной западноевропейцами. Люди склонны не понимать то, что не хотят понять, закрывать глаза на то, чего не хотят видеть, опасаются того, кто непонятен, чужд, сильнее. Русская цивилизация являет собой иной тип христианской цивилизации, в этом смысле «Россия никогда ничего не имела общего с остальною Европою» (А.С. Пушкин). Но инаковость России в общехристианском мире западноевропейцы не способны понять. «Западная Европа не знает России. Но неизвестное всегда страшновато. А Россия по численности своего населения, по территории и по естественным богатствам огромна. Огромное неизвестное переживается всегда как сущая опасность… Что, если этот нависающий с востока массив двинется на запад?.. Россия – это загадочная, полуварварская “пустота”; её надо “евангелизировать”, или обратить в католичество, “колонизировать” (буквально) и цивилизировать; в случае нужды её можно и должно использовать для своей торговли и для своих западноевропейских целей… А впрочем, её необходимо всячески ослаблять. Как? Вовлечением её в невыгодный момент в разорительные для неё войны; недопущением её к свободным морям; если можно – то расчленением её на мелкие государства; если возможно, то сокращением её народонаселения… если возможно, то насаждением в ней революций и гражданских войн, а затем – внедрением в Россию международной “закулисы”, упорным навязыванием русскому народу непосильных для него западноевропейских форм республики, демократии и федерализма, политической и дипломатической изоляцией, неустанным обличением её мнимого “империализма”, её мнимой “реакционности”, её “некультурности” и “агрессивности”» (И.А. Ильин).

Европа ожидала от России того, что в аналогичных обстоятельствах совершала сама. Поскольку Россия поступала противоположным образом, то вызывала непонимание и раздражение: «Европа в отношении России всегда была столь же невежественна, как и неблагодарна» (А.С. Пушкин). Русский народ всегда насмерть защищал свои земли от агрессии и нередко после победы не присоединял чужих земель. В Европе, напротив, иногда с энтузиазмом отдавались иноземному господству (как «прогрессивному» наполеоновскому), и неизменно война заканчивалась присоединением территорий противника. Русь преградила дорогу в Европу татаро-монгольскому нашествию, Европа никогда не помогала России защищаться, напротив, ударила в спину в годы страшного ига. Русские в отличие от европейцев не уничтожали, не порабощали и не грабили завоеванные народы. Россия практически не вела завоевательных войн на Западе, Европа же из века в век стремилась к захвату русских земель. «Натиск на Восток» («Дранг нах Остен») – это тысячелетняя религиозная и светская экспансия на Россию. По благословению папы в XIV веке создаётся Ливонский орден крестоносцев, а Тевтонский орден переводится из Палестины в Прибалтику, – вместе со шведами они идут «крестить» Русь в момент её смертельной борьбы с татаро-монголами. «Тогда шведы, датчане и немцы вторглись с Балтийского моря на русские земли, основали Ригу и Ревель, добрались до Пскова и Новгорода. Таков был ответ на настоятельные просьбы, с которыми русские обращались к христианскому Западу, чтобы тот помог им отразить натиск язычников-татар» (В. Шубарт).

«Романо-германские народы… постоянно осуществляли натиск на Восток, пределом этого натиска искусственно избрали Уральский хребет. Когда же стало ясно, что завоевание “Восточной Европы” неосуществимо, завоеватели перенесли агрессию за океаны: в Америку, Австралию и Южную Африку» (Л.Н. Гумилев). Католическая Польша, как форпост Западной Европы, воевала с Русью несколько столетий. В Смутное время XVII века Польское королевство, превосходящее Московское государство по численности населения и военному потенциалу, стремилось уничтожить русскую государственность, значительно расширило свои границы на Востоке за счёт древних русских земель. В новейшее время мессия европейской экспансии напомнил о приоритетах: «Мы остановим вечное стремление германцев на Юг и на Запад Европы и обратим свой взор к большой стране на Востоке» (Гитлер А. Майн кампф. 1915).

Есть мнение, что натиск на Восток объясняется естественным стремлением густонаселенной Западной Европы осваивать малонаселенные восточные просторы. Но западноевропейское пространство потому и оказалось густо населено, что климатически и геополитически благоприятно для развития цивилизации. Холодные, малоплодородные и труднодоступные для мировых торговых путей земли среднерусской равнины вряд ли были привлекательны для западноевропейцев. Их неудержимо тянуло на Восток стремление покорить («цивилизовать») чуждую и пугающую русскую цивилизацию. «Европа не признаёт нас своими, она видит в России и в славянах вообще нечто ей чуждое, а вместе такое, что не может ей служить простым материалом, который можно было бы формировать и отделывать по образу своему и подобию. Как ни рыхл, ни мягок оказался верхний, выветрившийся слой, всё же Европа понимает, или, точнее сказать, интуитивно чувствует, что под этой поверхностью лежит крепкое, твёрдое ядро, которое не растолочь, не расколотить, не растворить и, следовательно, нельзя будет себе ассимилировать, превратить в свою плоть и кровь, которое имеет силу и притязание жить своей самобытной, независимой жизнью» (Н.Я. Данилевский). Ни на что не похожая Россия была непонятной и пугающей для европейцев, которые пытались переделать азиатского колосса по собственному образцу или, на худой конец, избавиться от него. «Западные народы не разумеют и не терпят русского своеобразия. Они испытывают единое русское государство как плотину для их торгового, языкового и завоевательного распространения. Они собираются разделить всеединый российский “веник” на “прутики”, переломать эти прутки поодиночке и разжечь ими меркнущий огонь своей цивилизации» (И.А. Ильин).

Н.Я. Данилевский утверждал, что народам романо-германского типа свойствен гипертрофированный индивидуализм, выражающийся по отношению к другим народам в «насильственности»: «Насильственность есть не что иное, как чрезмерно развитое чувство личности, индивидуальности, по которому человек, им обладающий, ставит свой образ мыслей, свой интерес так высоко, что всякий иной образ мыслей, всякий иной интерес необходимо должен ему уступить, волею или неволею, как неравноправный ему. Такое навязывание своего образа мыслей другим, такое подчинение всего своему интересу даже не кажется, с точки зрения чрезмерно развитого индивидуализма, чрезмерного чувства собственного достоинства, чем-либо несправедливым. Оно представляется как естественное подчинение низшего высшему, в некотором смысле даже как благодеяние этому низшему. Такой склад ума, чувства и воли ведёт в политике и в общественной жизни, смотря по обстоятельствам, к аристократизму, к угнетению народностей или к безграничной, ничем не умеряемой свободе, к крайнему политическому дроблению; в религии – к нетерпимости или к отвержению всякого авторитета. Конечно, он имеет и хорошие стороны, составляет основу настойчивого образа действия, крепкой защиты своих прав и т.д.»

Западноевропейская насильственность в течение веков проявлялась в религиозной, колониальной и политической сферах. При этом высокомерные европейцы только себя считают единственно просвещёнными и цивилизованными, о других народах судят с позиций европоцентризма. «Общий романо-германский шовинизм – наивно именуется “космополитизмом”… Затаённой мечтой всякого европейца является полное обезличение всех народов земного шара, разрушение всех своеобразных… обликов и культур, кроме одной, европейской, которая – желает прослыть общечеловеческой» (Н.С. Трубецкой). Всё инородное либо насильственно переделывалось по собственному образцу, либо вымарывалось из разряда общечеловеческого и потому с легким сердцем порабощалось или уничтожалось. «Для Запада различие этносов состоит в степени цивилизованности, средний западный человек часто говорит о недоразвитости, в смысле недостаточной цивилизованности, русских. Вывод – миссия Запада состоит в принудительной цивилизации других народов, что выливается в их алгоритмизацию и уничтожение тех, кто этого не хочет. В этом состоит коренное отличие от русского мышления, легко принимающего глубокие отличия других окружающих народов. Поэтому Россия и расширялась без унификации. Вернее, унификация была достаточно поверхностной, сохраняя глубинную психологию каждого народа» (В.А. Малышев). Европоцентричное сознание принципиально нетерпимо к иноприродному (что не изменилось с господством индифферентного позитивизма, а затем «толерантности»). Вместе с тем европеец болезненно восприимчив к моральному вменению извне. Огромное иноприродное явление под боком – Россия была живым укором Европе.

Европейцы более снисходительны к своим недостаткам и порокам. О русском нравственном самосознании писал Ф.М. Достоевский: «Пусть в нашем народе зверство и грех, но вот что в нём неоспоримо: это именно то, что он, в своём целом, по крайней мере (и не в идеале только, а в самой заправской действительности) никогда не принимает, не примет и не захочет принять своего греха за правду!» Большинство злодеяний в Европе оказывались оправданными уже современниками. Терпимость европейцев к своим грехам объясняется в том числе доминированием правового чувства: совесть молчит, когда по «закону» можно вешать бродяг при Генрихе VIII или отправлять на гильотину детей в годы Великой французской революции[1]. Для русских закон не самоценен, нравственное чувство и идеалы выше формального закона. Царь Иоанн IV именуется Грозным и считается тираном из-за бесчинств опричнины и развязанного им террора, хотя масштабы его кровопролития были несравнимы с тем, что творилось тогда в Европе, а государственная идеология того времени трактовала волеизъявление царя как единственный источник законности. Грозный через несколько лет покаялся в своих преступлениях и передал в монастыри огромные деньги для вечного поминовения невинноубиенных. Подобные муки совести невозможно представить в европейской истории.

Русские несколько столетий выглядят в Европе своего рода инопланетянами, которые никого там не завоевывают, стремятся отстоять свою самобытность, чем вызывают подозрения, кажутся опасными. В том, что Россия чужда и враждебна Западной Европе, единодушны либералы и радикальные революционеры. В XIX веке популярной была книжка французского маркиза де Кюстина, являющаяся апофеозом русофобии. Поездив по России, маркиз увидел только то, что русские «опьянены рабством до потери сознания… честолюбивы, самодовольны, хвастливы… не оригинальны, ибо лишены творческих дарований и природного ума… хитры и ленивы, способны трудиться только за высокое вознаграждение, а не так, как в Европе – для блага других… трусливы, и если они бесстрашны в бою, то только потому, что по невежеству своему верят обману начальства, что, погибнув, через три дня воскреснут и окажутся дома… Народ живёт в вечном страхе; и всем в России и всегда правит страх… Русские лживы и коварны, ибо все их достоинства на самом деле есть результат притворства и обмана… Все вежливы друг с другом, но здесь вежливость есть не что иное, как искусство взаимно скрывать тот двойной страх, который каждый испытывает и внушает… Прославленное гостеприимство московитов тоже превратилось в чрезвычайно тонкую политику, она состоит в том, чтобы как можно больше угодить гостям, затратив как можно меньше искренности». Из такого объяснения природы этого «татарского» народа следует основной вывод де Кюстина: «Здесь всё нужно разрушить и заново создать народ». Примерно в то же время К. Маркс писал: «Не в суровом героизме норманнской эпохи, а в кровавой трясине монгольского рабства зародилась Москва. А современная Россия является не чем иным, как преобразованной Москвой… Ненависть к русским была и продолжает ещё быть для немцев их первой революционной страстью».

Для русских характерна терпимость к другим, без чего невозможно было выжить с множеством народов на суровых просторах Евразии. Уважая иноприродность, русский народ во все века защищал свою самобытность: «Несмотря на многовековые попытки “внедрения”, на тесное общение и взаимовлияние, наша культура не влилась и не вливается органически в западноевропейскую, представляя собой как бы “особое мнение” по вопросу о человеке и его месте в мире… Наша культура исходит из другого представления о мире и месте человека в нём. И потому (а не по причине незнания, неумения или неразвитости) она задаёт другую модель поведения» (К. Касьянова).

Многие политические реалии в России были далеки от идеала, но они в лучшую сторону отличались от беспринципной европейской политики. Даже утилитарист Пётр I требовал от своих дипломатов заключать такие договоры, которые Россия могла бы выполнить, так как этого требует «гонор пароля» (честь слова), что никогда не волновало европейских политиков. Когда русские корабли первыми из христианского мира прибыли на Японские острова, им не удалось заключить никаких договоров, ибо в качестве условий японцы потребовали поругания Христа, на что православные пойти не могли. На это согласились голландцы, которые на некоторое время монополизировали отношения с Японией. Всё это говорит о «любовном, а не завоевательном начале государства нашего» (Ф.М. Достоевский), о том, что действия России на международной арене нередко мотивировались моральными, а не только утилитарными соображениями, что на Западе казалось уродливым юродством. «Все понятия нравственные и цели русских – выше европейского мира. У нас больше непосредственной и благородной веры в добро как в христианство, а не как в буржуазное разрешение задачи о комфорте» (Ф.М. Достоевский). Русские нередко вели себя с чужими корректнее, чем со своими. Европейцы же блюли порядочность среди своих – «цивилизованных», а по отношению к «варварам» они выказывали верх беспринципности, вероломства, жестокости. В результате поведение России является для западноевропейцев причиной нравственного дискомфорта, который вызывает агрессию.

Пугает Запад и русский мессианизм, хотя он не стимулировал агрессию или экспансионизм, а был преимущественно религиозным, – установкой на защиту и несение правой веры. Немецкий философ Вальтер Шубарт это понимал: «Россия не стремится ни к завоеванию Запада, ни к обогащению за его счёт – она хочет его спасти. Русская душа ощущает себя наиболее счастливой в состоянии самоотдачи и жертвенности. Она стремится ко всеобщей целостности, к живому воплощению идеи о всечеловечности. Она переливается через край – на Запад. Поскольку она хочет целостности, она хочет и его. Она не ищет в нём дополнения к себе, а расточает себя, она намерена не брать, а давать. Она настроена по-мессиански». Русская духовность ориентирует на универсальные вопросы бытия, западная – на партикулярные проблемы и частные эгоистические интересы. Это раздражало западного человека и подвигало переделать русских по своему образцу.

«Они ни за что и никогда не поверят, что мы воистину можем участвовать вместе с ними и наравне с ними в дальнейших судьбах их цивилизации. Они признали нас чуждыми своей цивилизации, пришельцами, самозванцами. Они признают нас за воров, укравших у них их просвещение, в их платья перерядившихся. Турки, семиты им ближе по духу, чем мы, арийцы. Всему этому есть одна чрезвычайная причина: идею мы несём вовсе не ту, чем они, в человечество – вот причина! И это несмотря на то, что наши “русские европейцы” изо всех сил уверяют Европу, что у нас нет никакой идеи, да и впредь быть не может, что Россия и не способна иметь идею, а способна лишь подражать, что дело тем и кончится, что мы всё будем подражать и что мы вовсе не азиаты, не варвары, а совсем, совсем как они, европейцы. Но Европа нашим русским европейцам на этот раз, по крайней мере, не поверила. Напротив, в этом случае она, так сказать, совпала в заключениях своих с славянофилами нашими, хотя их не знает вовсе и только разве слышала об них кое-что. Совпадение же именно в том, что и Европа верит, как и славянофилы, что у нас есть “идея”, своя, особенная и не европейская, что Россия может и способна иметь идею. Про сущность этой идеи нашей Европа, конечно, ещё ничего не знает, ибо если б знала, так тотчас же бы успокоилась, даже обрадовалась. Но узнает непременно когда-нибудь, и именно когда наступит самая критическая минута в судьбах её. Но теперь она не верит; признавая за нами идею, она боится её. И наконец, мерзим мы ей, мерзим, даже лично, хотя там и бывают иногда с нами вежливы. Они, например, охотно сознаются, что русская наука может выставить уже несколько замечательных деятелей, представить несколько хороших работ, даже послуживших уже их европейской науке в пользу. Но ни за что, однако же, не поверит теперь Европа, что у нас в России могут родиться не одни только работники в науке (хотя бы и очень талантливые), а и гении, руководители человечества вроде Бэкона, Канта и Аристотеля. Этому они никогда не поверят, ибо в цивилизацию нашу не верят, а нашей грядущей идеи ещё не знают. По-настоящему, они и правы: ибо и впрямь не будет у нас ни Бэкона, ни Ньютона, ни Аристотеля, доколе мы не станем сами на дорогу и не будем духовно самостоятельными. Во всём остальном то же, в наших искусствах, в промышленности: Европа нас готова хвалить, по головке гладить, но своими нас не признает, презирает нас втайне и явно, считает низшими себя как людей, как породу, а иногда так мерзим мы им, мерзим вовсе, особенно когда им на шею бросаемся с братскими поцелуями» (Ф.М. Достоевский, «Дневник писателя», 1881, январь).

Современная цивилизация сложилась в результате экспансии западноевропейского образа жизни. Католическо-протестантская Европа навязала человечеству технологическую потребительскую цивилизацию. Самые разрушительные в истории идеологические доктрины, революции, терроризм, совершеннейшие средства уничтожения, мания мирового владычества, захлестнувшие человечество, берут начало в старой тихой Европе. Коммунистическая идеология – тоже детище западноевропейской культуры. Ни одна из радикальных идеологических доктрин не была создана в России. Но, когда волна агрессии со стороны советского коммунистического режима обрушилась на Запад, он не захотел признать свою вину в раскрепощении сил разрушения. Самооправдание вынуждало западных политологов видеть источник зла в России. Когда западные либералы разочаровались в первой в мире стране социализма, они убедили себя в том, что в советской России всё осуществлено противоположным образом по отношению к задуманному корифеями коммунизма. Утверждается, что в СССР победил не коммунизм, а извечная азиатская деспотия Грозного – Петра – Сталина, сталинщина – это русский национал-большевизм. В середине XIX века Н.Я. Данилевский писал: «Россия, – не устают кричать на все лады, – колоссальное завоевательное государство, беспрестанно расширяющее свои пределы, и, следовательно, угрожает спокойствию и независимости Европы. Это одно обвинение. Другое состоит в том, что Россия будто бы представляет собой нечто вроде политического Аримана, какую-то мрачную силу, враждебную прогрессу и свободе». Советский тоталитаризм, по мнению западных политологов, – закономерный итог «русского деспотизма», экспансионизм СССР – новый этап «русского империализма». Из чего следовало, что бороться необходимо не с коммунизмом, а с русскими.

Антирусскую политику большевиков поддерживали мощные мировые силы, в том числе антикоммунистические. Сталинский железный занавес являлся в определённой мере следствием двухвековой политики европеизации России. В сталинскую эпоху европейские чувства были удовлетворены: русский медведь посажен в клетку. Эту клетку можно было называть социалистическим раем или железным занавесом – и не мучиться угрызениями совести за муки и гибель собратьев по христианской цивилизации. Только неосознанным чувством удовлетворения можно объяснить ликование лучших людей Запада от «успехов» советского коммунизма в страшные годы сталинского террора. Запад имел возможность знать всё о происходящем в СССР, но не хотел видеть ничего. Такую – советскую – Россию многие на Западе впервые и надолго полюбили, пока она не стала угрожать его безопасности. Распространённое на Западе сочетание русофобии и коммунизмофилии имеет экзистенциальные основания. Симпатии к коммунизму и ненависть к России коренились в болезненных комплексах, в тёмном подполье западноевропейской души.

Таким образом, Европа никогда не примет Россию такой, какая она есть, ибо Россия является цивилизационным соперником Европы. История взаимоотношений Запада и России – это история европейских попыток насильственно переделать русскую «варварскую» природу или «вымарать» её из истории. Поэтому Запад приговорён всегда поддерживать не только прозападные слои русского общества, но и деструктивные силы в России.

Виктор АКСЮЧИЦ

.

---

[1] В некоммунистической России невозможно представить, чтобы кровавая революция почиталась в качестве общенационального праздника.

Мировой терроризм в духовном измерении

Террористические акты происходили в истории в разные времена и в различных странах. Рассмотрим исторические корни и общественные условия формирования социального типа террориста на примере России XIX века.

Основой радикальных реформ Петра I, низвергнувшего традиционный для Руси жизненный уклад, было искусственное создание прозападного правящего и культурного слоя. «Птенцы гнезда Петрова» воспитывались на отрицании всего традиционно русского и насаждении европейских заимствований. «Мы стали гражданами мира, но перестали быть, в некоторых случаях, гражданами России. Виною Пётр» (Н.М. Карамзин). С тех пор русская элита говорила на иностранных языках (при Петре – на голландском, при Анне Иоановне – на немецком, в конце XVIII века – на английском, в начале XIX века – на французском), носила иностранную одежду, вела проевропейский образ жизни. Дворянских детей учили говорить на европейском языке, только затем – по-русски: «Мы были на руках французской гувернантки, позднее узнали, что мать наша не она, а загнанная крестьянка» (А.И. Герцен). Везде и всегда правящие слои отделяла от простонародья социальная пропасть, но в России, помимо этого, была и цивилизационно-культурная пропасть. «Улетели мы от народа нашего, просветясь, на Луну, и всякую дорогу к нему потеряли» (Ф.М. Достоевский).

Сознание дворянства изначально – по происхождению и установке – иллюзорно, пронизано болезнью лжеевропеизма (по выражению Ф.М. Достоевского), его духовная родина – в мифической Западной Европе. Иллюзия «русского Запада» в сознании дворянства была основана на мифе об азиатском варварстве, отсталости и замкнутости России и о западной культурности и прогрессе. Дворянскую иллюзию унаследовал весь образованный слой, «русский Запад» существовал в умах образованного общества, которое было «нашим скитальцем по чужим парадным и непарадным подъездам» (И.Л. Солоневич). Иллюзорная ориентация воспринимала многие европейские заблуждения. Все радикальные идеологии были выращены в европейской культуре: материализм, атеизм, позитивизм, социализм, марксизм, коммунизм, мания революции… Постепенное формирование духовных бацилл сопровождалось в западноевропейском обществе выработкой культурного иммунитета, поэтому Европа перебаливала ими в лёгкой форме. В русском обществе не было иммунитета против этой духовной заразы, поэтому оно заболевало в самой тяжёлой форме. Изжитые в Европе «рабочие гипотезы» превращались в России в аксиомы мысли и директивы действия. Так в русскую жизнь вливались идейные яды, изготовленные в европейских лабораториях мысли. Установка «русского Запада» сыграла роль чёрной дыры в русской душе.

При посещении Западной Европы, а также во время французских походов русской армии в 1814–1815 годах русская элита заимствовали радикальные европейские идеологии: «ироническое отношение ко всему духовному и божественному; тяга к кощунству, безверие, безбожие, злоба, зависть, уныние, отчаяние, пессимизм, материализм – словом, всё то, что питает в душе революционность и безбожие… Этот дух иронического всеосмеяния соединился и сросся впоследствии с духом рассудочного просвещения, сенсуализма и материализма» (И.А. Ильин). Это отозвалось декабрьским восстанием, положившим начало революционным традициям в России («декабристы разбудили Герцена…»). В 30-е годы XIX века «кающихся дворян» и «лишних людей» сменил радикально революционный слой – «орден русской интеллигенции», стремящийся к разрушению традиционного жизненного уклада и государственности во имя «высших идеалов» революции и «прогресса». Революционный «орден» формируется из выходцев разных сословий, но имеет общие черты: «Интеллигенция представляет собою как бы воюющий орден, который не имел никакого письменного устава, но знал всех своих членов, рассеянных по лицу пространной земли нашей, и который всё-таки стоял по какому-то соглашению, никем, в сущности, не возбуждённому, поперек всего течения современной ему жизни, мешая ей вполне разгуляться, ненавидимый одними и страстно любимый другими» (П.В. Анненков). «Сознание интеллигенции ощущает себя почти как некий орден, хотя и не знающий внешних форм, но имеющий свой неписаный кодекс – чести, нравственности, – своё призвание, свои обеты» (Г.П. Федотов). «Интеллигенция скорее напоминала монашеский орден или религиозную секту со своей особой моралью, очень нетерпимой, со своим обязательным миросозерцанием, со своими особыми нравами и обычаями, и даже со своеобразным физическим обликом, по которому всегда можно было узнать интеллигента и отличить его от других социальных групп. Интеллигенция была у нас идеологической, а не профессиональной и экономической группировкой, образовавшейся из разных социальных классов» (Н.А. Бердяев). Радикализация сознания революционной интеллигенции приводит во второй половине XIX века к террору. Ради этой идеологической мании они готовы были пожертвовать собственной жизнью, по сравнению с чем жизнь других не стоила ничего. Либеральное же общество, обезволенное религиозным индифферентизмом и позитивизмом, в большинстве своём равнялось на левый авангард и рукоплескало террористам.

Так в российской «колбе» сформировался архетип терроризма как духовной болезни, генезис и ход которой оказываются схожими в различных культурно-цивилизационных формах.

1.      Оторванность от традиционного уклада жизни формирует асоциальное вненациональное сообщество (интернациональный люмпен), являющейся «бульоном» для выращивания радикалов разного рода.

2.      Заражение радикальной идеологией и формирование утопической иерархии ценностей. По сравнению с высшими революционными идеалами традиционные являются антиценностями.

3.      Формирование психологии «избранных», по отношению к которым остальное общество оказывается «отверженным». «Отверженные» не являются собственно людьми, почему заслуживают безжалостной расправы.

4.      Маниакальное стремление реализовать утопию через революционный переворот и террор.

5.      Самопожертвование при этом воспринимается не только как высшая доблесть, но и как форма спасения.

Рассмотрим саму духовную болезнь (своего рода патофизиологию) терроризма. Как правило, террористы рекрутируются из психически здоровых людей, но они заболевают духовно, как следствие – нравственно. Во все времена террористическое сообщество – это орден идейных маньяков. Идейная мания заразительна, что описано в пророческом сне Раскольникова – героя романа Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание»: «Ему грезилось в болезни, будто весь мир осуждён в жертву какой-то страшной, неслыханной и невиданной моровой язве, идущей из глубины Азии на Европу. Все должны были погибнуть, кроме некоторых, весьма немногих избранных. Появились какие-то новые трихины, существа микроскопические, вселявшиеся в тела людей. Но эти существа были духи, одарённые умом и волей. Люди, принявшие их в себя, становились тотчас же бесноватыми и сумасшедшими. Но никогда, никогда люди не считали себя так умными и непоколебимыми в истине, как считали заражённые. Никогда не считали непоколебимее своих приговоров, своих научных выводов, своих нравственных убеждений и верований. Целые селения, целые города и народы заражались и сумасшествовали». Это образы всех форм духовной болезни – и коммунизма, и фашизма, и радикального исламизма. Николай Бердяев описывает идейного маньяка в романе Ф.М. Достоевского «Бесы»: «Верховенский весь трясётся от бесовской одержимости, вовлекая всех в исступленное вихревое кружение. Всюду он в центре, он за всеми и за всех. Он – бес, вселяющийся во всех и овладевающий всеми. Но и сам он бесноватый. Пётр Верховенский, прежде всего, человек совершенно опустошённый, в нём нет никакого содержания. Бесы окончательно овладели им и сделали его своим послушным орудием. Он перестал быть образом и подобием Божиим, в нём потерян уже лик человеческий. Одержимость ложной идеей сделала Петра Верховенского нравственным идиотом» (Н.А. Бердяев).

Если психическая болезнь – это душевное помешательство, то духовная болезнь – это, прежде всего, помешательство духа, разлагающее душу и дух, сознание, волю, память человека. Иде­ологическая ­ма­ния – духовная болезнь, имеющая своих носителей, свои формы и определённые средства излечения, в отличие от психических болезней, она заразна и может захватывать массы людей. Духовное помутнение внедряется через сознание, поражая сферу бессознательного, подсознательного, волю и нравственность, превращая человека в идеологического маньяка – идеомана.

Русские мыслители на опыте России ХХ века описали духовную одержимость: «Человек, в которого, по слову Евангелия, “вошёл сатана”, одержим чуждой, потусторонней, внечеловеческой силой и становится сам человеко-образным дьяволом. Демонизм есть преходящее духовное помрачение; его формула – “жизнь без Бога”, протест против Божественного, “независимость человеческого произволения”… Сатанизм есть полный и окончательный мрак духа; его формула – “низвержение Бога”, “попрание всего священного”, ”угашение всех божественных лучей”, “унижение и погубление праведников”. В демоническом человеке бунтует неукрощённый инстинкт, не облагороженный замолкшим сердцем и поддерживаемый холодным рассудком. Человек, одержимый сатанинским началом, действует подобно чужому орудию; он как бы служит злу, зависти, злобе, ненависти, мести и в то же время наслаждается своим отвратительным служением. Можно было бы сказать, что демонический человек заигрывает с сатаною; играя, он “облекается в него”, вчувствуется в него, рисуется его чертами, он тяготеет к сатане: испытуя, наслаждаясь, предчувствуя ужас и изображая его, он вступает с ним (по народному поверию) в договоры и, сам не замечая того, становится его удобным “жилищем”… Сатанинский человек утрачивает себя и становится земным инструментом дьявольской воли. Кто не видал таких людей или, видя, не узнал их, тот не знает подлинного, первоначально-исконного и завершенного зла и не имеет верного представления о сатанинской стихии… Можно было бы описать эту стихию как “чёрный огонь” или определить её как вековечную, неутолимую зависть, как неисцелимую ненависть, как дерзающую свирепость, как агрессивную, воинственную пошлость, как вызывающе бесстыдную ложь, как абсолютное властолюбие, как презрение к любви и к добру, как попрание духовной свободы, как жажду всеобщего унижения, как радость от унижения и погубления лучших людей, как антихристианство. Человек, поддавшийся этой стихии, теряет духовность и влечение к ней, в нём гаснут любовь, доброта, честь и совесть; он предаётся сознательной порочности, противоестественным влечениям и жажде разрушения; он кончает вызывающим кощунством и человекомучительством. Но и этого мало: он полон ненавистью к людям духа, любви и совести и не успокаивается до тех пор, пока не поставит их на колени, пока не поставит их в положение предателей и не сделает их своими покорными рабами – хотя бы по внешности. Вот этот чёрный смерч идёт сейчас над миром. Игра в демонизм идёт к концу; началось трагическое осуществление сатанизма» (И.А. Ильин).

Как и прежде, современные террористы в большинстве своём являются представителями среднего класса, либо из богатейших семей, они, как правило, хорошо образованы. Вопреки распространённому мнению, обездоленность сама по себе не порождает терроризм, и нынешние террористы не борются за социальное равенство. Можно вычленить набор психологических и интеллектуальных характеристик, обладатели которых генетически склонны к маргинальности, к предельной протестности, к радикализму, что делает их подходящими для вербовки террористов. Во всяком обществе всегда наличествует определённая часть, не способная адекватно адаптироваться в жизни. Можно выделить цивилизационные факторы, провоцирующие рост радикализма в обществе. Но основным является феномен гибели богов: когда в сознании общества обесценивается традиционная культура и нравственность, когда низвергаются авторитет и защитные функции государства, тогда количество духовно больных людей резко увеличивается, а у изначально ущербных резко возрастает агрессивность. Человек является полноценной личностью, когда его индивидуальная самоидентификация основана на цивилизационной, религиозной, национальной идентификации. Во имя защиты веры, родины, близких – ценностей, которые выше самой жизни, человек преодолевает страх физической смерти. Без исторической памяти и национального самосознания, хранящих и транслирующих в истории высшие традиционные ценности, личность неполноценна и потому подвержена всякого рода искаженным, ложным формам мировоззрения.

Как и прежде, террористы – это люди, по тем или иным причинам выпавшие из традиционной культуры и социума, не сумевшие органично адаптироваться в цивилизационно чуждой среде, объединившиеся в тесные союзы в противостоянии враждебному окружению. Большинство современных международных террористов – выходцы из исламских диаспор западных стран, не сумевшие встроиться в западное общество. Этот фактор оказывается одной из причин придания терроризму международного характера. Алгоритм терроризма в полной мере проявляется и сегодня, когда утопия «революции» заменена утопией «исламского джихада». Питательная среда для исламского терроризма сформирована европейской политикой «толерантности». Мигранты во втором-третьем поколении лишались традиционного жизненного уклада своей родины, при том, что не вписывались в европейский социум и культуру, которую изначально они воспринимали как чуждую, затем как враждебную. К тому же Европа и сама демонстрирует позорные суицидальные цивилизационные потуги – от «толерантности» до гей-культуры.

Терроризм радикального исламизма нацелен на противостояние транснациональной западной экспансии, это своего рода анти-крестовый поход. При этом, нужно отличать носителей и формы духовной болезни от того общественного тела, которое ею заражается. Антихрист (как «обезьяна Христа») имеет некую внешнюю схожесть с Христом, но противоположен Ему. Коммунизм, паразитируя на христианских заповедях, является самой радикальной в мировой истории антихристианской доктриной и силой. И радикальный ислам по смыслу и целям противоположен традиционному исламу. Основной мобилизующей силой, толкающей многих людей в разных концах земного шара в чёрную дыру мирового террора, является исламская идеологическая мания: объединение всех мусульманских стран в единый халифат, создание исламских халифатов в Европе, на территории России; конечная цель – создание всемирного халифата. Поистине глобальный ответ на глобализацию. Эта утопия оказалась подходящей для радикальных слоёв исламской диаспоры в западных странах. Готовность смертника пожертвовать собой ради интересов группы единомышленников, во имя идеалов, обличающих пороки разложившегося западного общества, – это форма утопического идеализма.

Антидуховные корни и тотальную опасность исламской идеомании осознают вполне, пожалуй, только отечественные аналитики: «Очевидно, что целью взращённого бездеятельностью спецслужб исламского терроризма является не уничтожение жителей западных стран и даже не принуждение европейских государств уйти из Сирии. Его целью — тотальное уничтожение западных ценностей и западного общества» (Геворг Мирзаян). «Пугает не столько растущее количество терактов в ЕС, сколько отсутствие у европейцев фактора сопротивляемости, способности понимать и купировать проблемы… Как будто имея на руках перспективную стратегию развития, а на деле просто не желая понимать ущербность предельной либерализации европейской модели. Оттого ответом на взрывы становятся не усиление спецслужб и жёсткий отсев мигрантского потока, а траурные шествия и замалчивание статистики этнических преступлений. Есть ли рациональное объяснение европейской самоуверенности? Неужели Старый Свет, доведя концепцию тотального либерализма до идиотского абсолюта, вот уже полвека реализует левацкую концепцию общества, в котором слабый и убогий вознесён по социально-политической лестнице выше сильного и здорового, где извращённое понимание свободы сильнее традиционных ценностей, где белое большинство поставлено в зависимость от наглости и природной агрессии культурно чуждого меньшинства? Или же дело в сознательном экзистенциальном выборе, который удивительно метко описал патриарх Кирилл в недавней проповеди. Настоятель Православной Церкви описал процесс дехристианизации западного мира, в котором законы Божьи подменили некими особыми правами человека, “глобальной ересью человекопоклонничества”, что, по мнению патриарха, может привести “к апокалиптическим событиям”. А может быть, Европа неосознанно пытается совместить оба концепта, пройдя левым путём Советской России, которая также попыталась отказаться от Бога и поставить человека в центр мироздания. В СССР, правда, вместо Христовых заповедей предложили своё, коммунистическое мироучение, ставшее некой преградой от вседозволенности и распущенности. Но богоотступничество всё равно привело советский проект к фиаско» (Журнал «Эксперт». Редакционная статья «Дехристианизация Европы»).

Терроризм, как одна из фаланг «духов злобы поднебесных» (Еф. 6. 12), всегда одевался в различные одежды. В международном терроризме аккумулируются сегодняшние проблемы, он использует все достижения глобализации. Всемирное распространение терроризм получает с помощью глобальной информационной сети, которая позволяет доносить до мировой общественности действия и манифесты немногочисленных радикальных групп. Ныне у мирового терроризма нет общего руководящего ядра, существующие центры регулярно подвергаются разгрому, между террористическими операциями нет координации, а группы не обязательно связаны между собой. Но Интернет наполнен террористическими манифестами, рецептами изготовления и применения современных террористических средств, отчётами об удачных операциях. Лидеры терроризма по преимуществу не организуют теракты, а пишут призывы и манифесты. Многочисленные анонимные сторонники формируют сетевую организацию глобального террора. Потворствует глобальному террору безволие и трусость лидеров западных стран, так же как отсутствие государственной воли и некомпетентность российских властей.

Невозможно установить какие-либо преграды распространению терроризма через Интернет. Но Всемирную паутину можно и должно использовать для противопоставления инфернальной утопии подлинно позитивного пассионарного мировоззрения. Все средства коммуникации, в том числе мировая информационная сеть должны использоваться для установления конструктивных контактов и взаимодействия органичных элит и духовных вождей стран исламской и христианской цивилизаций.

Понятно, что различные мировые силы – государства, спецслужбы, транснациональный капитал, криминал и наркокартели – в этом «бульоне» ловят собственную «рыбку» и разводят собственных монстров. Это на порядки усиливает мировой терроризм, вплоть до целого террористического государства (последнего ли?).  Бизнес и политический истеблишмент исламских стран финансово стимулирует антизападную и антиамериканскую направленность террористических групп, пытаясь перевести фундаменталистскую энергетику из своих стран во вне. Исламские фундаменталисты, в свою очередь, стремятся навязать террористическим группировкам свою идеологию и направить против врагов радикального исламизма. Спецслужбы солидных государств и структуры транснационального капитала для борьбы с конкурентами не гнушаются поддержкой террористических групп, а также распространением радикальных идеологий. Выйдя на мировую арену, террористы внедряются в болевые точки различных стран, переориентируя местные конфликты на фундаменталистскую утопию. В своё время преступно глупые действия ельцинского режима заварили чеченский котёл, после чего исламский джихад радикализировал и вывел в другое измерение трагическую ситуацию на Кавказе. В исламской утопии Россия рассматривается как ответвление прогнившей западной цивилизации, а Кавказско-Поволжские республики – как территории будущего исламского халифата.

Терроризм питается и болезненным протестом против западного образа жизни. Внутри западного общества периодически вызревают радикальные акции, которые носят различный идейный характер, но направлены к одной цели – потрясению основ общества: от красных бригад в Германии, ложи в Италии, сепаратистов Ирландии и Испании, до кровавых религиозных сект (Аум-Сенрикё) и перманентного отстрела соотечественников американскими гражданами и даже школьниками.

Поистине глобальным терроризм делает заказ на терроризм глобализаторов. Мифологизация международного терроризма используется для оправдания экспансии и установления контроля над геостратегическими территориями планеты. Объём террористического «бульона» на порядки возрос при разрушении США и Европой Ирака, Ливии, Сирии. Когда целые государства опрокинуты в чёрную дыру хаоса десятки миллионов людей лишились всех жизненных и мировоззренческих основ. Не случайно области «террористической угрозы» для США совпадают с регионами, в которых сосредоточены дефицитные стратегические ресурсы. И не случайно Ирак был захвачен под аккомпанемент утверждений об оружии массового поражения (которого там не оказалось) и об угрозе терроризма (который расцвёл в стране после вторжения США). Фобия терроризма используется для усиления контроля над населением и мобилизации аппарата подавления в головном офисе транснационального капитала – в США. Не объяснимыми и не объяснёнными остались вопросы о том, как масштабный террористический акт 11 сентября мог быть подготовлен без ведома мощнейших в мире спецслужб. Поэтому террористически угрожающими регионами объявляются те, которые оказываются целью экспансии США, а террористические акты совершаются нередко там и тогда, где и когда это выгодно геополитическим интересам США.

Исламский экстремизм, который объявлен основным врагом США, взращён самой Америкой, афганский талибан, Бен Ладен, Исламское государство созданы спецслужбами США. Исламский радикализм и терроризм финансируется Саудовской Аравией, главным союзником США в арабском мире.  «Арабская весна», инспирированная странами Запада, накрыла несколько арабских стран новой волной терроризма, которая выплеснулась на Европу. Всё это свидетельствует о потере идейных критериев, ослаблении национального духа Америки и Европы, вопреки бравурной риторике лидеров. Таким образом, в террористической акции в США сошлись многие признаки угасания мировой империи в момент наибольшего могущества.

Спецификой глобализации является всеобщая открытость и взаимосвязь, поэтому в распоряжении международного терроризма рано или поздно могут оказаться современные технологии. Традиционный терроризм не угрожал обществу как таковому, не затрагивал его основ. Современный высокотехнологичный терроризм способен спровоцировать системный кризис в странах с развитой информационной структурой, и даже кризис мирового сообщества. К сожалению, если ситуация в мире не изменится коренным образом, то использование террористами оружия массового поражения – только вопрос времени. Это ещё раз свидетельствует: борьба с террором силовыми и технологическими способами может только ограничить его, либо изменить время и место удара. Отложенный террористический акт может оказаться на порядок мощнее предотвращённого. Искоренение терроризма возможно только в измерении идейном, духовном, религиозном.

Таким образом, основой глобального терроризма является современная форма идеомании, спровоцированная экспансией западной цивилизации потребления (основанной, в свою очередь, на идеологической мании глобализации). Терроризм как смертельный вирус цивилизации мутирует, меняет формы для преодоления иммунитета и поражения общественного организма. Террористы ощущают себя носителями великой миссии, не сознавая, что это миссия мирового мора. Их сознание и чувства особо настроены на обнаружение немощей общества для нанесения удара в незащищенные места. Будучи духовными маньяками, террористы в большинстве своём неизлечимы, поэтому бороться с ними можно только их изоляцией и истреблением.

В ответ на рост террора необходимо провести своего рода анамнез – изучение духовной болезни. Опознать «точки поражения», через которые болезнь инъектируется в национально-государственный организм, либо насаждается извне. Затем профилактически и хирургически их обезвреживать. Наряду с этим провести всевозможную духовно-нравственную и общественно-государственную профилактику. Это позволит диагностировать на ранних этапах заражения, спасти множество потенциальных рекрутов идеологической мании и предотвратить многие жертвы террора.

Для успешной борьбы с террористической болезнью необходимо, прежде всего, наращивать иммунитет общества, – его духовное и нравственное здоровье. Обострение национальных, социальных проблем, разложение элит, обездоленность и маргинализация большей части общества готовят почву для терроризма. Провоцирующую атмосферу для терроризма создают повальный нигилизм творческой интеллигенции, десакрализация святынь, разрушение традиций и нравственности, культ растления, насилия, катастрофизма в СМИ, безответственность, порочность и коррумпированность правящего слоя. В периоды разложения традиционной духовности ослабляется духовное здоровье человека и общества, формируется питательная среда для экстремистских идеологий и терроризма. Отсюда следует, что защита религиозной, цивилизационной, культурной, национальной идентичности является основой государственного самосохранения. В свою очередь, такие государственные «реформы» как уменьшение преподавания в школе русского языка и литературы, русской истории, – разрушают национальную безопасность России. Терроризм – это «звонок» о глубоком неблагополучии в обществе, о неразрешённости его важнейших проблем. Причём, социальные и политические проблемы являются следствием проблем нравственных, духовных, религиозных.

Виктор АКСЮЧИЦ

.