пятница, 13 июля 2018 г.

ПОД СЕНЬЮ КРЕСТА. Пер­со­на­листическая и эк­зи­стен­ци­аль­ная ус­та­нов­ка




 Можно выделить два основных философских подхода. Есть фи­ло­со­фия, переводящая на современный язык веч­ные ис­ти­ны и потому более отражающая дух времени. В ней вы­яв­ля­ют­ся, клас­си­фи­ци­ру­ют­ся, от­та­чи­ва­ют­ся взаи­мо­от­но­ше­ния по­ня­тий, концепции оцениваются с точки зрения их прикладного, потребительского потенциала. Здесь пре­об­ла­да­ет сис­те­ма­ти­за­ция дос­тиг­ну­то­го, а не творческая но­виз­на.
Но существует фи­ло­со­фия, вы­ра­жаю­щая оригинальный взгляд на мир сво­бод­ной лич­но­сти. В этом и сказывается более всего дух вечности, но вечности, явленной в сокровенной глубине личного духа. В этой философской традиции прокладываются но­вые пу­ти, расширяются горизонты познания. Она сла­га­ет­ся из но­вой жиз­нен­ной по­зи­ции и ви­де­ния мира. Це­ло­ст­ная творческая ус­та­нов­ка об­нов­ля­ет об­лик лич­но­сти. Наряду с идея­ми и смыс­ла­ми в жизнь вхо­дят но­вые от­но­ше­ния, чув­ст­ва, образы по­ве­де­ния. За творческим прорывом ду­ха сле­ду­ют дру­гие формы культуры. По­доб­ная фи­ло­соф­ская по­зи­ция не слиш­ком счи­та­ет­ся с общепринятыми представлениями и не­дос­та­точ­но поч­ти­тель­на к авторитетам. По от­но­ше­нию к привычным зна­че­ни­ям она мо­жет ка­зать­ся ди­ле­тант­ской. Творец не вме­ща­ет­ся в традиции, но ес­ли его сло­во бу­дет ус­лы­ша­но, оно мо­жет ока­зать­ся ос­но­ва­ни­ем но­вой традиции.
Фи­ло­со­фия эк­зи­стен­ци­аль­на (от лат. existentia – су­ще­ст­во­ва­ние) и персоналистична, по­сколь­ку сви­де­тель­ст­ву­ет об уни­каль­ном ду­хов­ном опы­те лич­но­сти. Подлинная фи­ло­со­фия – как по­иск ис­тин­ной жиз­ни, как са­мо­по­зна­ние – автобиографична. Бо­язнь сокровенно личного в фи­ло­со­фии уво­дит мысль в рациональные схе­мы, чуждые личности. Фи­ло­со­фия долж­на быть фи­ло­со­фи­ей жиз­ни – ес­ли не сводить жизнь к биологическим формам, фи­ло­со­фи­ей опы­та – ес­ли опыт не ог­ра­ни­чи­вать натуралистическим измерением, а распространить его на це­локупное че­ло­ве­че­ско­е су­ще­ст­во­ва­ние.
Вечная душа человека бы­тий­ст­ву­ет до жиз­ни на зем­ле и до на­ча­ла мировой истории. То, как душа са­мо­по­ла­га­ется в веч­но­сти, яв­ле­но в этом мире в опы­те су­ще­ст­во­ва­ния. Экзистенция – это духовная основа человека, укоренённая в глу­би­нах бы­тия, это опыт ме­тажиз­ни. Вместе с тем экзистенция формируется в конкретной исторической си­туа­ции, в здесь-теперешнем. Экзистенциальный опыт – это целостный опыт жизни духа в плоти, небесного в земном: опыт самополагания души в вечности, прорыва в мировую плоть – зачатия и рождения, опыт воплощения и самоосознания, опыт жизни и смерти. Фи­ло­со­фия долж­на быть ме­та-эк­зи­стен­ци­аль­ной на­хо­дить и оп­ре­де­лять на­ча­ла и кон­цы че­ло­ве­че­ско­го су­ще­ст­во­ва­ния. В сущ­но­сти, вся­кая фи­ло­со­фия укоренена в лич­ном духовно-жизненном опы­те и из не­го проистекает. Другое дело, что опыт этот может быть глубинным, духовным, а может быть поверхностным, профанным. Традиция фи­ло­со­фии эк­зи­стен­циа­лиз­ма од­но­бо­ка, ибо игнорирует веч­ные ос­но­вы лич­но­сти, сво­дит су­ще­ст­во­ва­ние че­ло­ве­ка к час­тич­но­стям (например, эк­зи­стен­циа­лы у М. Хайдеггера: страх, бы­тие-в-ми­ре, за­бо­та, по­ни­ма­ние, на­стро­ен­ность, за­бро­шен­ность).
В эк­зи­стен­ци­аль­ном са­мо­вы­ра­же­нии фи­ло­со­фия сродни ис­кус­ст­ву. Ге­ний Пла­то­на ве­ща­ет сказания и ми­фы, а ге­ний Аристотеля конструктивно располагает не­ви­дан­ные до­то­ле смыс­лы и образы, анализируя, синтезируя, обос­но­вы­вая и определяя все­му своё ме­сто. Оба ге­ния свой­ст­вен­ны в той или иной сте­пе­ни ка­ж­до­му фи­ло­со­фу. Но как-то принято сты­дить­ся сво­их твор­че­ских грёз, и ес­ли они со­об­ща­ют­ся, то в ка­че­ст­ве рационалистических формул, с го­ло­са ка­ко­го-то об­ще­го для всех ано­ни­ма (мы ду­ма­ем, нам представляется, это бесспорно сле­ду­ет из…).
Уже привычно вос­при­ни­ма­ет­ся, что цель по­эзии по­эзия, поэтому ис­кус­ст­вен­ным вы­гля­дит вопрос: «Для че­го, по­эт, по­ёшь свои пес­ни?», или: «От­ку­да ты взял свои образы?» Но не ме­ньше оснований считать, что цель фи­ло­со­фии и предмет фи­ло­со­фии са­ма фи­ло­со­фия. «Дорогою сво­бод­ной иди, ку­да вле­чёт те­бя сво­бод­ный ум…» (А.С. Пуш­кин), – это и к фи­ло­со­фии от­но­сит­ся. Не слу­чай­но ге­ни­ем ска­за­но универсальное – сво­бод­ный ум, а не сво­бод­ное по­эти­че­ское вдох­но­ве­ние, например.
Ко­неч­но же, цель фи­ло­со­фии – ис­ти­на. Фи­ло­со­фия со­зи­да­ет но­вые смыс­лы. Но ис­ти­на по сути своей персоналистична и открывается в субъ­ек­те. Поэтому фи­ло­со­фия ориентирована на ис­ти­ну в том случае, когда не под­чи­няется внеш­ним директивам, а по­слуш­на творческой со­вес­ти фи­ло­со­фа. Со­от­вет­ст­вие внутренним твор­че­ским обя­за­тель­ст­вам ока­зы­ва­ет­ся, в ко­неч­ном ито­ге, кратчайшим пу­тём к ис­ти­не. Лич­ный ду­хов­ный опыт ис­точ­ник фи­ло­соф­ст­во­ва­ния, творческая со­весть един­ст­вен­ный критерий фи­ло­со­фии.
Персоналистическая позиция – это внутренняя по­сле­до­ва­тель­но­сть, верность твор­че­ско­му об­ра­зу, собственному на­зна­че­нию. Вме­сте с тем, персоналистические вы­ска­зы­ва­ния не являются плодом зацикленного сознания, но открыты к традиции и к слу­ша­те­лям. Все души людей со­еди­не­ны в веч­но­сти, поэтому уг­луб­ле­ние в соб­ст­вен­ное творческое «Я» вы­во­дит в об­ще­че­ло­ве­че­скую ду­хов­ность. Персоналистическая ориентация не утверждает интеллектуального своеволия, но не­ис­по­ве­ди­мо приводит ткань работы в со­от­вет­ст­вие с ос­но­ва­ми традиции. Внутренние твор­че­ские обя­за­тель­ст­ва вы­во­дят к все­че­ло­ве­че­ско­му, вполне открываются универсальному, вселенскому измерению.
Персоналистическая ус­та­нов­ка, оп­ре­де­ляю­щая ло­ги­ку, струк­ту­ру, ме­то­ды творческого процесса, не мо­жет быть полностью формализована, она зву­чит в творце как внутренний творческий камертон. Са­мо­стоя­тель­ность по от­но­ше­нию к об­ще­обя­за­тель­но­му не оз­на­ча­ет, что фи­ло­соф-пеpсоналист не име­ет ме­то­до­ло­ги­че­ских обя­за­тельств. Но твор­че­ский про­дук­т органично созидается работой первообраза над материалом, а не на­вя­зы­вает­ся из­вне. Плоды творчества вно­сят наи­боль­ший вклад в культуру, прежде всего, своей уни­каль­но­стью, выражающей индивидуальную экзистенцию автора.
Персоналистическая установка не означает от­каза от ус­та­нов­ле­ния закономерностей, доказательств, от­чёта в логичности соб­ст­вен­ных мыс­лей. Это боль­шее доверие творчеству, лич­но­сти, са­мой ис­ти­не, от­вет­ст­вен­ность перед Бо­же­ст­вен­ной ис­ти­ной. Персонализм не является ме­тодом в по­зи­ти­ви­ст­ском смыс­ле, выбранным из других воз­мож­ных вариантов и даю­щим боль­шие результаты. Подлинный персонализм означает под­виг ду­ха, зрелость ду­ха, решимость оторваться от внеш­них опор и предстать перед Ис­ти­ной в лич­ном диа­ло­ге, не ограждаясь от неё предвзятой методологией. Ес­ли мож­но характеризовать персоналистическую методологию, то такова ме­то­до­ло­гия Патристики, русской фи­ло­со­фии и православных бо­го­сло­вов XX ве­ка.
Архимандрит Киприан так описывал философское творчество отцов Церкви: «Сила философского учения не в форме её изложения, не в обилии подстрочных примечаний и не в систематических и методологических разработанностях. Если в философии могут быть достигнуты построения великих и поражающих “Систем”, “Критик” и “Сумм”, то не в них одних сила, и может быть и другой подход к философскому ведению, а именно, восприятие его как дела жизни. Оно может стать задачей жизни, чтобы не сказать драмой жизни. Философия может черпать не из одних Платонов и Аристотелей, но, не отметая, конечно, и их, и из самого бытия, из интуиции жизни, из переживаний. Творчески-познавательный акт философии может быть направлен на внутреннее созерцание своих сокровенных драм, потрясений, откровений. Самоуглубление в смерть, любовь, ревность, испуг, отчаяние, восторг, тревогу, во все вообще несказанные и таинственные переживания человека даёт истинный материал для своего философского опыта… Философия не есть наука, не есть умственная дисциплина, а дело жизни, жизненная задача. Такое платоновское восприятие философии, а это восприятие почти совпадает с нашим теперешним пониманием экзистенциальной философии, очень близко к тому именно значению философии, которое ему придавали отцы и писатели церковные. Это понимание любомудрия как постоянного умирания и есть та жизненная задача, которой отдавались тысячи человеческих жизней на столпах Метеорских, в дебрях Афона, в зыбучих песках Синая и Заиорданья, словом, всюду в тех монастырях, которые блаженный Феодорит Кирский назвал “подвизалищами философии”, где внимали своему внутреннему голосу, созерцая Высшее Благо, Несозданный Свет, неминуемую смерть, непонятный процесс возникновения и исчезания, загадку бытия… Очень многое в этих богословских проблемах принадлежало области непосредственной мистической интуиции».
Фи­ло­соф – не пророк и не учи­тель жиз­ни, до­ка­зы­ваю­щий не­об­хо­ди­мость сво­их ус­та­нов­ле­ний, а вдох­но­вен­ный и от­вет­ст­вен­ный труженик на ни­ве ис­ти­ны, не боя­щий­ся впрямую вы­ска­зать­ся о сво­ём ду­хов­ном опы­те. И ес­ли ис­ти­на открылась, то она сви­де­тель­ст­ву­ет и пророчески, и учительски. Мой тон может казаться категоричным не потому, что я из­ла­гаю об­ще­обя­за­тель­ные директивы, но сви­де­тель­ст­вую о лич­ном опы­те, который для ме­ня бесспорен. Я фор­му­ли­рую свои убе­ж­де­ния, своё ви­де­ние и по­ни­ма­ние. За свой опыт я от­ве­чаю перед со­ве­стью и перед Бо­гом – един­ст­вен­ным Судь­ей, что не ис­клю­ча­ет зем­ных со­вет­чи­ков.

Пси­хо­ло­гия, как говорил Н.А. Бердяев, глуб­же гно­сео­ло­гии. Если говорить о не­ко­то­рых пси­хо­ло­ги­че­ских мо­ти­вах данной книги, то это – сво­его рода лирическо-метафизическое самовыражение, со­кро­вен­ное признание, и толь­ко во вто­рую оче­редь постулирование и ло­ги­че­ский вы­вод. Вре­ме­на­ми без­апел­ля­ци­он­ный тон объ­яс­ня­ет­ся тем, что я глу­бо­ко убеждён в ис­тин­но­сти вы­ска­зан­но­го и неудержимо за­хва­чен им. Я при­зва­н выска­заться о том, что ве­лит творческая со­весть, что уло­вил духовный слух. Это более сродни му­зы­ке и по­эзии, чем рациональным тек­стам. Такая ус­та­нов­ка отражается в форме этой работы, хо­тя мне и не уда­лось впол­не ос­во­бо­дить­ся от традиционной объективированной формы. Но смысл работы мож­но по­нять толь­ко ис­хо­дя из предложенного под­хо­да.
Всё, с чем я встречался, используется как материя, палитра – со­во­куп­ность вы­ра­зи­тель­ных средств. От­сю­да воль­ность цитирования. В на­ше разорванное время по­лез­но иллюстрировать работу ссыл­ка­ми на род­ст­вен­ную традицию. Ци­та­ты ис­поль­зу­ют­ся и как спо­со­бы вы­ра­же­ния соб­ст­вен­ной мыс­ли. Кто-то вы­ска­зал луч­ше мою за­вет­ную мысль, и я хо­чу по­де­лить­ся с чи­та­те­лем радостью интеллектуальной встречи. Но из штpихов-ци­тат скла­ды­ва­ет­ся пунктирная ли­ния, ко­то­рая вы­ри­со­вы­ва­ет в пер­спек­ти­ве традиции образ, явив­ший­ся мне из­на­чаль­но.
В данном случае христианская клас­си­ка прочитывается достаточно непривычно, но я убеждён – мои изы­ска­ния со­от­вет­ст­ву­ют внутренней за­да­че хри­сти­ан­ской тра­ди­ции. Вме­сте с тем, готов повторить вслед за Н.А. Бердяевым, что «я не за­да­юсь це­лью обнаружить се­бя в сыром ви­де, об­на­жать се­бя, я за­да­юсь це­лью совершить акт эк­зи­стен­ци­аль­но­го фи­ло­соф­ско­го по­зна­ния о се­бе, ос­мыс­лить свой ду­хов­ный путь». Мно­гое из то­го, что мы мо­жем вскрыть в се­бе (в сно­ви­де­ни­ях, пси­хо­ана­ли­зом, в со­стоя­ни­ях аф­фек­та, транса), ещё не ста­ло на­шей ду­хов­ной органикой, а лишь в сыром ви­де, ещё материал совершающегося самоопределения. Это глу­бин­ное проживание различных воз­мож­но­стей, процесс из­жи­ва­ния, вы­тес­не­ния чу­ж­до­го и тём­но­го. Некpитический взор мо­жет за­стиг­нуть эти те­ни и принять их за реальность. Если выводить мутные образы на днев­ной свет искренностью, до­ве­дён­ной до крайности, то существует опасность наделить их бы­тий­ным ста­ту­сом, те­ни мо­гут ожить и гос­под­ство­вать в пол­день, разлагать ду­шу. По­это­му пеpсоналистическая ус­та­нов­ка наряду с искренностью предполагает от­вет­ст­вен­ность и трезвость мыс­ли, пре­до­хра­няю­щие от заразительного бес­стыд­ст­ва.
По фор­ме данную книгу можно характеризовать как опыт фи­ло­соф­ской персоналистической по­эмы, которая обращена к сопереживающему чи­та­те­лю с со­об­ще­ни­ем о лич­ном ду­хов­ном опы­те, о пу­те­ше­ст­ви­ях и странствиях авторского «Я», но не по зем­ным, а по ме­та­фи­зи­че­ским пространствам и временам.

вторник, 10 июля 2018 г.

ПОД СЕНЬЮ КРЕСТА. Субъективизм и объективизм в философии




Большинство философов объективировало своё творчество. Многие относились к собственной философии как к истине в последней инстанции. При этом происходит симптоматичная аберрация. Автор затрачивает огромные усилия, чтобы раскритиковать многих предшественников, разгромить оппонентов, то есть всячески отстаивает право на собственное независимое суждение. Вместе с тем, он не относится к плодам своего творчества как к достижениям индивидуальным, убеждён, что вещает саму объективную истину. Затем он благоговейно взирает на своё детище и заручается мандатом пророка, учителя, чуть ли не Самого Господа Бога. При таком подходе философия не воспринимается как продукт экзистенциального познания и потому принадлежит как бы не автору, а самой истине, затем и автор оказывается принадлежностью своего объективированного создания.
Так формируется мессианский соблазн – претензия быть спасителем человечества. Философ ощущает себя преображённым по образу высказанного: гениальная мысль превращает в окончательного судию, благое намерение уже освящает, а призыв одаряет харизмой пророка. Так, например, Кант считал, что совершил коперниковский переворот в европейской мысли и сформулировал основы метафизики, религии, разума. Фихте чувствовал себя пророком новой религии, ибо нашёл, по его словам, «безусловно первичную, а именно абсолютную основу всякого человеческого знания». Гегель полагал, что своей философской системой выражает последнюю ступень самопознания Абсолютного Духа: «Я мог бы сказать вместе с Христом, что я учу правде и я есмь правда». Но время показывает, что творчество великого философа оказывается одной из троп духовного пути человечества. Может оказаться, что дело таких гигантов, как Гегель, ценно более всего тем, что они прошли до конца путь заблуждений, обозначили их, чем косвенно указали на истинные ориентиры.
Философ характеризуется тем, что ему дана способность лицезрения смыслов, перед которой он, прежде всего, обязан, но которая сама по себе не делает его не лучше, не выше и не чище других. Вместе с тем, без профетического пафоса философия невозможна. Философ обязан верить, что высказываемое им – истинно. Эта антиномия философского творчествабезусловно, субъективный опыт, который имеет бесспорно объективный смысл, – является отражением персоналистичности истины. Истина, как говорил Н.А. Бердяев, не в объекте, а в субъекте, не вовне, а в нас. Поэтому философ тем ближе к истине, чем более он доверяет своему опыту, а не апеллирует к внешним авторитетам, чтобы получить лицензию на истину у якобы объективного доказательства. Сколько трудов затрачено и сколько страниц исписано классиками философии в стремлении доказать объективность и абсолютность того гениально нового, что они высказали. Оттого многие добрые всходы забиты плевелами. Истина свидетельствует о себе сама и не нуждается в институте адвокатуры. И поколения читателей воспримут и оценят то личное, что внёс философ в культуру не благодаря объективированным обоснованиям, а часто вопреки ним.
Поразительно, что именно те любители мудрости, которые абсолютизировали собственные мысли, затрачивали несоразмерно большие усилия, чтобы рационально доказать и общественно обосновать свои суждения. Такое впечатление, что они не вполне доверяли себе и апеллировали к голосу общепринятого, чтобы доказать необходимость того нового, что им удалось созерцать и высказать. Получается, что абсолютное не может быть таковым без санкции очень относительного мнения! Философ будто стыдится своей уникальности, как некоего порока или слабости, не решается мужественно опереться на неповторимые основы своей личности и потому пытается скрыться под покровом общеобязательных суждений. При недоверии к своему индивидуальному духу творец неосознанно укрывается за монолитом тяжеловесных доказательств, обоснований, опровержений... Все это сложилось в академическую школу, вне которой как бы и не положено быть философом.
Соблазн усредненности не обошёл и великие умы. Из-за стремления соответствовать интеллектуальной моде в работах классиков немецкой философии, например, много непродуманного и суетного. Хотя культурная атмосфера времени и требовала общественного обсуждения философских проблем, но публичное мнение нередко влияло на творчество более чем ответственность перед творческой совестью. В фундаментальные труды врывался диктат общепринятого, шквал злободневной полемики, которая требовала орассудочивания творческого образа, мелочной занудной доказательности, оправдания гениальных полётов свободной мысли и опровержения носящихся в воздухе идей. В ходе этой борьбы великие умы делали ловкие и блестящие выпады, оставляли россыпи оригинальных наблюдений, догадок, выводов. Оброненные случайно, они оказывались надолго похороненными массой вторичных суждений, хотя могли бы стать ключом к важнейшим мировым тайнам. Грандиозный аппарат доказательств часто был несоразмерен обсуждаемой проблеме. У гениев трезвости и равновесия чувство меры нередко отказывало.
Разумеется, к этому не сводится творческая жизнь титанов, которые достойны всяческого уважения. Но для осмысления принципов познания необходимо признать, что рассудочные построения нередко мотивируются дурными страстями, капризом, полемикой, самоутверждением. Многие «объективные» формы по существу оказываются очень субъективными в худшем смысле этого слова. Господствующие догмы вбирают самоутверждение, далекое от любви к истине, а потому они навязывают немало своевольного, частного, предосудительного. Общепринятое не всегда является общеобязательным.
Действительно же общезначимые нормы – элементарны, это философская азбука. Логика и диалектика и их законы – не цель философии, а её рабочие средства наряду с другими. По-настоящему объективное скрыто в глубине субъекта, и высшие нормы открываются только при личном творческом усилии. Всё новое и истинно гениальное рождено в сокровенной глубине души творца, внутренняя жизнь которого – в разрешении трагических коллизий. Этот внутренний зов духа он и призван слушать прежде всего.
Безусловно, философы, как и все смертные, очень разные. (Это Гегель приучил нас думать, что каждый философ является как бы продолжением одного «Мирового Философа».) Кому-то легче услышать и высказать своё заветное за частоколом общеобязательных суждений. Кто-то может почувствовать себя защищенным и независимым за щитом доказательств. Некоторые же ощущают интеллектуальный комфорт среди общей сутолоки. Но претензия на то, что общепринятые штампы должны быть общеобязательными, и только они могут обосновывать всякое философское высказывание – умаляет творчество как свободный акт выведения из небытия в бытие.
В философском общении мы призваны перейти на «ты», в творчестве мы обращаемся не к безличному разуму, но к персоналистической истине и друг к другу в своей уникальности и личном достоинстве, а судить нас будет не механистический разум, не безликий судья, но Живой Господь Милосердный.

воскресенье, 8 июля 2018 г.

ПОД СЕНЬЮ КРЕСТА. Гносеологическое предварение




В философском сообществе принято, что философская система должна начинаться с ответа на вопрос: как мы познаём и каким образом воплощаем познанное? Попытки описать таинственную сферу творческого акта слагаются в науку гносеологию. Отдавая дань грандиозным конструкциям в теории познания, я коснусь только некоторых её принципов.
Что мы познаём, или, иначе говоря, как квалифицировать продукты нашей интеллектуальной деятельности? Позитивизм приучил считать понятия и категории плодом произвольной фантазии учёных. Но учёные, как и все люди, зависимы от диктата духовной ситуации эпохи. Господствующая в современном обществе установка потребления определяет жизненный интерес и формацию сознания учёных, диктует ориентацию познавательной активности. Такого рода запрограммированная научная фантазия и определяет конфигурацию «открытий», новых концепций, которые порождают новый ряд функционально-рациональных формул. Далее очередь за бесчисленными дедуктивными вариациями, раскрывающими – что из этих формул следует. Но очередная атака цивилизации потребления задаёт новые установки «познания», которые порождают иные «смыслы»: бесконечный калейдоскоп вариантов и их последствий. Неопозитивизм трезво признаёт тупик гносеологии пессимистического энтузиазма и доходит до логического предела, то есть до абсурда: учёные произвольно выбирают исходные начала и ведут игру по произвольно же принятым правилам. В результате картина познания не отражает реальности, но является сферой игровых моделей, иллюзий. Хотя их функциональное приложение может дать определённый потребительский эффект ценой огромных разрушений в мироздании.
Но явная разумность жизни и ощущение промыслительного действия Творца в бытии убеждают в том, что наша творческая фантазия способна порождать не только произвольные ассоциации или иллюзии потребления, а образы реальности. Другой вопрос, какой реальности. Мир таков, каким мы его обустраиваем. Наши образы выражают либо богочеловеческое творчество бытия, либо сопротивление Миротворящему Началу. Религиозное сознание созерцает вселенную как Божие творение, атеистическое сознание видит в мире только свалку сырья для реализации потребительских инстинктов.

Сегодня вновь актуальна старинная проблема отношения Откровения, веры и разума. Откровение – обнаружение, раскрытие божественной истины, самовыявление божественного духа, самооткрытие Бога. Разум способен воспринять Откровение и выразить Откровение. Сам по себе разум не самодостаточен, Откровение расширяет, преображает и направляет разум. Голос Откровения в человеке – религиозная совесть – не только является критерием нравственности, но и задаёт установку познания, целеполагание разума. Рациональное познание, его исходные посылки и принципы создаются духовной установкой, религиозной и нравственной ориентацией человека. Образ познаваемого впрямую зависит от того, способен ли человек осуществлять религиозно-нравственный самоконтроль, самостоятельно формулировать свои религиозно-нравственные обязанности, требовать от себя их выполнения и производить самооценку совершаемых поступков. Направление, методы, предмет познания исходят из акта совести. По сути, познание никогда не отделялось от совести, но по мере секуляризации диктовалось больной совестью, совестью раздвоенной, ущербной и загнанной в подполье. Современная цивилизация потому и разрушает природу, что отделила познание и действие от религиозного источника совести, от Откровения. В конечном итоге, человек знает то, что хочет знать, и не знает того, чего не хочет.
Вера – это ответ на дар Божий, свободное принятие благодатных даров. В вере мы открываемся благодати – свойству и силе Божией, направленных на спасение человека. Благодать обновляет душу, просветляет разум, она есть «обновление ума» (Рим. 12,2). К вере можно прийти различными путями, в том числе и через разум. Всякая борьба разума с Откровением закрывает источник самого разума. У атеистического разума два пути. Или самозацикливание, самоизоляция, которая порождает дурную бесконечность рационалистических формул (чистая, теоретическая наука). Или ориентация на естественный мир, попытки обосноваться на эмпирическом опыте, что формирует профанный (искажённый, извращённый, опошленный) мир научно-технической цивилизации. Это и есть «ослепление ума», которое идёт от «бога века сего» (2 Коp. 4,4). Таким образом, целостность и полнота разума возможна только в Откровении, в открытости разума Богу («…иметь Бога в разуме…» – Рим. 1, 28).
Специфической сферой разума является его методология (система принципов и способов организации и построения): логика, диалектичность, последовательность, полнота, аналитичность и синтетичность, универсальная или частная направленность, формы контроля интеллектуальной совести... Методология получает адекватное и полное раскрытие в религиозной цельности разума. Вне этого частные функции разума превращаются в мании. Ибо человеческий разум не самодостаточен, не имеет бытийности в самом себе. Это инструмент духовного видения, предназначенный выявить бытийные основания того, на что он направлен.
Подобно «Критике практического разума» Канта, необходима критика персоналистического разума, выявляющая экзистенциальные персоналистические установки, образы и принципы познания. Говоря неперсоналистическим языком, такого рода критика сняла бы антитезу – противопоставление теоретического и практического разума – и утвердила бы религиозную моральность разума и разумность нравственности.

вторник, 3 июля 2018 г.

РОССИЯ-США. Из личного архива




В 2006 году я обратился к заместителю руководителя Администрации президента России Владиславу Суркову с очередным проектом.

В.Ю. СУРКОВУ
от В.В. АКСЮЧИЦА

О разговоре с помощником Президента США Томасом Грэмом
(Tomas E. Graham – Special Assistant to the President, Senior Director for Russia.
National Security Council. The White House)

Дорогой Владислав Юрьевич!

24 марта я встречался с Томасом Грэмом (в октябре 1993 года мы с тобой и с ним приезжали ко мне в Опалиху).
Я с ним знаком примерно с 1987 года. Как всегда, мы обсуждали и вопросы общественно-политические. С Томасом я начал эту тему, так как он известен как идеолог умеренной позиции американского руководства по отношению к России.

Я высказал свои опасения по поводу ухудшения отношений США и России. В возрастающих конфликтах большую роль играет субъективный фактор – взаимные недоразумения и недопонимание наших элит. В Штатах стремительно нарастает русофобия, у нас – антиамериканизм, которые застилают глаза, не позволяют адекватно понять действия друг друга, порождают новые фобии и усугубляют старые взаимопретензии. Объективно это не выгодно ни Америке, ни России. Более того, это чревато катастрофическими последствиями.
(Я не говорил Томасу, но лично убежден – и не я один, – что подобное развитие событий грозит смертельной опасностью для России, ибо мы ещё слабы, а Штаты достаточно сильны, чтобы добиваться развала России, если таковая цель будет востребована их элитами и будет поставлена их высшим руководством).

Президенты наших стран своими личными приятельскими отношениями на время смягчили взаимоотношения. Но эта мудрая политика высших руководителей не была подкреплена снизу – общественными инициативами.
Для преодоления негативной инерции сознания общества обеих стран я предложил подумать над возможностью следующего проекта. Предположим, что по инициативе представителей общественности России и США создается некая площадка (фонд, центр, общество и т.п. российско-американского общественного диалога) для взаимного общения элит.
При этом необходимо учитывать, что у нас проамерикански настроенные общественно-политические деятели имеют малую поддержку в обществе (судя по всему, там та же ситуация). Поэтому можно и должно привлечь для этой инициативы известных политиков, общественных деятелей, представителей культурной и религиозной общественности с репутацией патриотов, государственников – от либерального до консервативного спектров.
Можно смоделировать такую ситуацию, в которой возникнет взаимный обмен мнениями, дискуссии, поездки к друг другу, неформальные разнообразные контакты, встречи, совместные телемосты, ток-шоу по возникшим проблемам. Эти акции можно тонко «пропиарить». Возможны какие-то документальные фильмы и публикации: в России – об обществе и жизни простых людей в штатах, и наоборот – о нас у них. Необходимо расширить культурный обмен, который сейчас крайне мал. Всё это позволило бы больше понять друг друга и открыть новые возможности для благотворного диалога. (Вспомним, что книга «Одноэтажная Америка», а также публикации у нас в шестидесятые и семидесятые годы о жизни американского общества сыграли огромную положительную роль. В Америке в годы перестройки аналогичное влияние оказал фильм «Неизвестная война» о роли СССР во Второй мировой войне).
Помимо улучшения взаимопонимания (что благотворно для взаимоотношений в любых обстоятельствах), в подобном общественном диалоге можно было бы нащупать точки общих стратегических интересов для наших стран, культур, государств.
 Реакция Томаса была активно положительной. Он сказал, что тоже считает рост русофобии в штатах и антиамериканизма у нас – основной причиной ухудшения отношений наших стран. Он согласен, что ещё есть возможности позитивно повлиять на это и готов всячески поддержать предложенную инициативу. Особо он подчеркнул, что очень желательно что-либо сделать в этом смысле до саммита в Петербурге.
Далее он говорил о том, что между Россией и США («двумя глобальными державами») возможно сформулировать «сферу взаимных интересов». На его взгляд, это, как минимум: 1) проблема ядерного нераспространения; 2) сфера энергетики; 3) борьба с терроризмом.
Я высказался в том смысле, что только совместно США и Россия (а не рыхлая и амбивалентная Западная Европа) могут способствовать сохранению общей христианской цивилизации перед глобальными угрозами антихристиански агрессивного исламского фундаментализма, а также мощно возрастающих нехристианских анклавов.
 В конце я сказал, что поскольку он активно поддержал данную инициативу, то я сообщу об этом тебе. Томас ответил, что у него «с Сурковым сохранились очень хорошие отношения».
Он собирается приехать в Москву в апреле.
 Если подобная инициатива будет одобрена, то я имею представление, как и с кем её можно было бы реализовывать.
 Успехов всяческих!
 Виктор Аксючиц
 О4.04.06 г.

И эта инициатива осталась без ответа. Но в журнале «Эксперт» от 17 октября 2007 года было опубликовано интервью с Томасом Грэмом,  где рассказывалось о попытке реализации подобного подхода. К сожалению, попытка оказалась куцей, слишком приватной, не сыграла никакой роли и не имела никакого продолжения. Дальнейший ход событий только подтверждает необходимость и важность общественных инициатив, невостребованность которых властью будет иметь катастрофические последствия.
Отношения России и США переживают не самые лучшие времена. Намерение США разместить элементы ПРО в Восточной Европе, мюнхенская речь Владимира Путина и мораторий России на выполнение положений договора об обычных вооружённых силах в Европе, казалось, поставили две страны на грань открытого конфликта. Многие наблюдатели даже заговорили о новой холодной войне. Новые предложения России по сотрудничеству в сфере стратегической безопасности, встреча президентов Путина и Буша в Кеннебанкпорте, а затем и в Сиднее, снизили градус напряжения, но и только. До былого взаимопонимания времён единого антитеррористического фронта и энергодиалога далеко.
Впрочем, в обеих странах понимают важность для всего мира российско-американских отношений. И возможности для их конструктивного развития не исчерпаны, нужно только постараться подняться над текущими тактическими разногласиями и попытаться выработать общее видение стратегических перспектив. Так считает один из ведущих американских специалистов по России Томас Грэм.
С июня 2002 года по февраль 2007 года г-н Грэм работал в администрации Джорджа Буша, где занимал пост спецпомощника президента и возглавлял структурное подразделение, отвечавшее за политику в отношении России. В том, что касается внешней политики США, его можно отнести к лагерю реалистов. В администрации Буша он был одним из самых последовательных сторонников построения партнерских отношений с Россией, и его отставка в начале этого года многими была воспринята, как знак дальнейшего ухудшения российско-американских отношений.
Сегодня Томас Грэм старший директор стратегических консалтинговых фирм Kissinger Associates, Inc. и Kissinger McLarty Associates, и он по-прежнему проявляет большой интерес к происходящему в России и к российско-американским отношениям. Так, в середине июля г-н Грэм посетил Москву в составе внушительной американской делегации (экс-госсекретари Генри Киссинджер и Джордж Шульц, бывший министр финансов Роберт Рубин, бывший сенатор Сэм Нанн, глава Chevron Дэвид О’Рейли и известный экономист Мартин Фелдстейн), которая приняла участие в первом заседании российско-американского общественного форума «Россия-США: взгляд в будущее». Поэтому «Эксперту» было интересно узнать его мнение, почему не оправдались большие надежды на развитие стратегического партнерства России и США и что сегодня можно сделать для укрепления отношений между нашими странами…
Чтобы верно оценивать уровень отношений, нужно смотреть на всю их историю, а не только на сегодняшнее состояние. Нужна некоторая историческая перспектива… Я бы охарактеризовал нынешнее состояние дел не как обострение, а как период разочарования от несбывшихся ожиданий. Разочарование оттого, что мы не достигли всех тех целей, которые поставили перед собой несколько лет назад.
- Почему так произошло?
- Из-за некоторого непонимания друг друга и наших возможностей…
На фоне экономического и психологического подъёма России США было трудно адаптироваться к тому, что Россия чувствует себя гораздо сильнее и самостоятельнее, чем несколько лет назад. В то же время, в России возникли условия для настоящего равного российско-американского партнёрства в некоторых областях.
Вопрос в том, как создать нужный уровень доверия для настоящего партнёрства. А это уже крайне сложный вопрос, учитывая историю последних пятнадцати лет.
Из опыта наших отношений я бы сделал такой вывод: чтобы создать настоящее продуктивное партнерство, потребуются время и огромные усилия. Мир стремительно меняется, и у вас и у нас за последние пятнадцать лет очень изменились приоритеты. Иногда у меня складывается впечатление, что мы недостаточно интенсивно работаем над нашими двусторонними отношениями…
Что важно? Думаю, сегодня есть многое, что не нравится россиянам во внутриполитических процессах в России. В то же время есть многое, что не нравится американцам во внутриполитических процессах в США. Но это очень деликатный вопрос, и надо очень деликатно к нему относиться. Моя позиция такова – надо дать россиянам время и возможность самим решить, каково будет их политическое устройство. Нам надо уважать ваш выбор и предпочтения, даже когда наши мнения расходятся. Если будут с вашей стороны просьбы что-то подсказать или помочь – с удовольствием. Но надо делать это с пониманием особенностей исторического пути России, а не так, будто есть только один правильный вариант решения какого-то вопроса – это во-первых.
Во-вторых, надо гораздо глубже понять процессы, идущие в России. Надо помнить, что создание устойчивой демократической системы требует немалого времени, возможно, поколений. Это не вопрос, который решается в один момент, и развитие не прямолинейно. Любой процесс демократизации идёт зигзагами. Если обращать слишком много внимания на то, что произошло в последний момент, в маленький промежуток времени, есть опасность потерять перспективу…
Уверен, что, несмотря на все сложности, и российский, и американский руководители понимают – партнерство между нашими странами, как и пятнадцать-двадцать лет назад, имеет огромное значение для продвижения наших стратегических интересов. Если вдруг мы действительно скатимся к конфронтации, это будет настоящая катастрофа. Этого и вам не надо, и нам не надо. Поэтому уже сегодня нужно думать, как создать устойчивые и конструктивные отношения. Как нам избежать новой волны разочарований. Как, наконец, достигнуть тех целей, которые мы ставили или которые мы ещё только будем ставить. Какие цели реалистичны…
США – это глобальная держава, мы мыслим глобально. Может, я ошибаюсь, но единственная другая держава, которая мыслит так же, – Россия. Хотя бы просто в силу истории и географического расположения: у вас есть конкретные интересы и в Европе, и на Ближнем Востоке, и в Центральной Азии, и в Восточной.
Итак, США и Россия в любом случае будут постоянно присутствовать в этих регионах. Вывод: либо мы сотрудничаем в этих регионах, либо мы работаем друг против друга. Какой образ действия лучше для продвижения наших стратегических интересов? Если мы разумно подумаем об этом, ответ будет, конечно, сотрудничество…
Нам с вами следовало бы работать над многими вопросами. Некоторые мы уже обсуждали – стратегическая стабильность, терроризм, нераспространение ОМУ и так далее. Нам надо что-то придумать, чтобы мы могли конструктивно обсуждать вопрос ценностей, что является ключевым моментом в раздоре между нашими странами…
Но как раз и надо создать систему обмена мнениями, каналы общения. Иначе доносить российскую позицию до США будет затруднительно. Одних хороших отношений наших президентов недостаточно. Потихоньку горизонтальные связи образуются по мере развития бизнеса, потому, что люди ездят друг к другу. Молодое поколение лучше понимает друг друга, со временем это даст результат. Но сейчас таких связей крайне не хватает.
И последнее, что значит «слушать»? Значит ли это, что одна сторона принимает без критики предложения другой стороны и сдаёт свою прежнюю позицию? Думаю, нет. Скорее всего, это значит уважительно и серьёзно рассматривать позицию другой стороны и модифицировать свою позицию, если аргументы убедительны. Это и есть дипломатия. Но гораздо проще учитывать интересы и слушать, когда существует множество каналов общения
Никаких следов повторных заседаний «Российско-американского общественного форума «Россия-США», никакого взгляда в будущее наших отношений не последовало. Томас Грэм, конечно, патриот Америки, но он защищал диссертацию по Флоренскому, много лет работал и жил в России, знает и понимает многое из происходящего у нас. Но он исключение в американском истеблишменте, в котором господствуют пещерные представления о России и русских. Наши власти вновь упускают хоть какой-то шанс не доводить отношения США и России до лобового столкновения.
 После встречи президентов Обамы и Медведева в июле 2009 года была создана двусторонняя комиссия по вопросам российско-американских отношений, с российской стороны её возглавил Владислав Сурков. Комиссия призвана способствовать развитию гражданского общества. Может быть, мне очередной раз удалось озвучить проблему, носящуюся в воздухе.

суббота, 30 июня 2018 г.

ТВОРЕНИЕ. ГРЕХОПАДЕНИЕ. 12. Адам – че­ло­век. Диа­лек­ти­ка сво­бод­но­го са­мо­оп­ре­де­ле­ния. Мно­го­знач­ность ак­та «гре­хо­па­де­ния».





Адам че­ло­век

Как из­вест­но, во мно­гих мес­тах Биб­лии сло­во «Адам» оз­на­ча­ет – «че­ло­век во­об­ще», и в то же вре­мя у Яг­ви­ста это определённо имя соб­ст­вен­ное (Быт. 4, 1-25; 5, 1-3). Гек­са­ме­рон же ука­зы­ва­ет на мно­же­ст­вен­ность, за­клю­чён­ную в этом сло­ве: «И ска­зал Бог: со­тво­рим че­ло­ве­ка по об­ра­зу На­ше­му [и] по по­до­бию На­ше­му, и да вла­ды­че­ст­ву­ют они…» (Быт. 1, 26).
В Биб­лии за­ло­же­на про­ти­во­ре­чи­вость, ко­то­рая по­лу­чи­ла даль­ней­шее раз­ви­тие в двух оп­по­ни­рую­щих тра­ди­ци­ях: Адам рас­смат­ри­ва­ет­ся ли­бо как кон­крет­ный че­ло­век, ли­бо как об­раз все­го че­ло­ве­че­ст­ва. Но смысл про­ти­во­ре­чия рас­кры­ва­ет­ся в све­те пер­со­на­ли­сти­че­ской диа­лек­ти­ки един­ст­ва и мно­же­ст­вен­но­сти, на­зна­че­ния и от­вет­ст­вен­но­сти.
Хри­стос во­пло­тил­ся в об­ли­ке кон­крет­но­го ис­то­ри­че­ско­го че­ло­ве­ка Ии­су­са из На­за­ре­та, имею­ще­го соб­ст­вен­ную во­лю и ко­неч­ное зем­ное те­ло. В то же вре­мя те­лес­ность Его объ­ем­лет весь кос­мос: «…так мы, мно­гие, со­став­ля­ем од­но те­ло во Хри­сте, а по­рознь один для дру­го­го чле­ны» (Рим. 12,5). По­доб­но Но­во­му Ада­му и Адам Вет­хий – это кон­крет­ный че­ло­век, в об­ли­ке ко­то­ро­го отражается всё че­ло­ве­че­ст­во.
Вспом­ним, что все со­бы­тия с Ада­мом и Евой до гре­хо­па­де­ния про­ис­хо­дят в раю, на не­бе, в пер­во­об­раз­ных сфе­рах, где сотворён про­об­раз ка­ж­до­го че­ло­ве­ка, ко­то­рый впер­вые са­мо­оп­ре­де­ля­ет­ся. Ёщё не по­ло­же­но на­ча­ло смер­то­нос­но­му вре­ме­ни, ка­ж­дая ду­ша в веч­но­сти фор­ми­ру­ет соб­ст­вен­ное на­зна­че­ние. Всё это про­ис­хо­дит в Бо­ге и со­вме­ст­но с Бо­гом, но од­но­вре­мен­но в глу­би­не ду­ши.
Ду­хов­но сла­га­ет­ся един­ст­во че­ло­ве­че­ст­ва, и в то же вре­мя ду­ши из­би­рают соб­ст­вен­ный путь во­пло­ще­ния, впле­таю­щий­ся в об­щую судь­бу. Ка­ж­дый ин­ди­ви­ду­аль­ный веч­ный дух, раз­де­ляя об­щее бре­мя, из­би­ра­ет свою ме­ру от­вет­ст­вен­но­сти. Эта диа­лек­ти­ка общ­но­сти и еди­нич­но­сти впер­вые пер­со­ни­фи­ци­ру­ет­ся в об­ли­ке Ада­ма и Евы.
У ка­ж­до­го в ру­ках и своё, и об­щее. На­зна­че­ние Ада­ма и Евы бы­ло в том, что­бы со­вер­шить пер­вый шаг с не­бес на зем­лю и уже в ми­ру по­ло­жить на­ча­ло че­ло­ве­че­ско­му ро­ду. Им бы­ли до­ве­ре­ны сво­бо­да и от­вет­ст­вен­ность всех веч­ных лич­ных душ. В этом смыс­ле Адам и Ева – все­че­ло­ве­че­ст­во: «Адам есть весь род че­ло­ве­че­ский» (блаж. Ав­гу­стин). Адам и Ева пред­на­зна­че­ны вы­ра­зить со­во­куп­ную во­лю всех веч­ных душ. Та­ко­во не ма­ги­че­ское, но ду­хов­ное со­бор­но-пер­со­на­ли­сти­че­ское един­ст­во че­ло­ве­че­ст­ва: «Мы бы­ли в нём од­ном, ко­гда бы­ли все он один» (блаж. Ав­гу­стин); «В од­ном те­ле бы­ла со­объ­я­та Бо­гом вся­че­ских пол­но­та че­ло­ве­че­ст­ва» (св. Гри­го­рий Нис­ский).
Та­ким об­ра­зом, Адам оли­це­тво­ря­ет «все­еди­ную лич­ность, об­ни­маю­щую со­бой всё че­ло­ве­че­ст­во» (Вл. Соловьёв) во всех ас­пек­тах че­ло­ве­че­ско­го бы­тия. Имя Адам, ко­то­рое оз­на­ча­ет соб­ст­вен­но че­ло­век, ука­зы­ва­ет на со­еди­нён­ность муж­ской и жен­ской при­ро­ды в че­ло­ве­ке. В об­ра­зе Пер­во­че­ло­ве­ка еди­ны и Адам и Ева. В Биб­лии опи­сы­ва­ет­ся, что Ева соз­да­ёт­ся из пло­ти Ада­ма, фак­ти­че­ски вы­де­ля­ет­ся из не­го.
Зна­чит пер­во­на­чаль­но имя Адам но­сит су­ще­ст­во, в ко­то­ром ещё не про­изош­ла по­ло­вая диф­фе­рен­циа­ция, но в ко­то­ром все, в том чис­ле и при­ро­да муж­ско­го и жен­ско­го, со­дер­жит­ся по­тен­ци­аль­но. Все­общ­ность со­дер­жа­ния пер­во­че­ло­ве­ка опи­сы­ва­ет­ся в «Каб­ба­ле» в об­ра­зе Ада­ма Кад­мо­на – ан­д­ро­гин­но­го все­лен­ско­го су­ще­ст­ва. Де­сять Се­фи­ро­тов Ада­ма Кад­мо­на за­клю­ча­ют в се­бе все не­бес­ные и все зем­ные ка­че­ст­ва всех лю­дей и че­ло­ве­ка как та­ко­во­го.
Адам – об­раз то­го, ка­ким Бог за­ду­мал че­ло­ве­ка в пол­но­те его бы­тия. Но это не ли­ша­ет биб­лей­ских Ада­ма и Еву един­ст­вен­но­сти и не­по­вто­ри­мо­сти. Они яв­ля­ют­ся не только обобщающими отвлечёнными об­раз­ами, а и кон­крет­ны­ми жи­вы­ми людь­ми. Их ин­ди­ви­ду­аль­ная судь­ба – это на­ча­ло об­ще­че­ло­ве­че­ско­го пу­ти, ко­то­рый, в свою оче­редь, бу­дет про­дол­жен в ис­то­рии дру­ги­ми лич­но­стя­ми.
Толь­ко Адам и Ева не­по­сред­ст­вен­но из рук Соз­да­те­ля по­лу­чи­ли плот­ские ри­зы, Са­мим Бо­гом бы­ли вы­пу­ще­ны в зем­ную жизнь. В этом смыс­ле они не ро­ж­де­ны в ми­ру, но яв­ля­ют­ся пер­вы­ми людь­ми в ми­ре и пра­ро­ди­те­ля­ми че­ло­ве­че­ст­ва. Че­рез Ада­ма как от­ца и Еву как мать всех жи­ву­щих на­чи­на­ет­ся нис­хо­ж­де­ние веч­ных душ на зем­лю – ро­ж­де­ние лю­дей в ми­р. Адам и Ева вы­шли в мир­скую жизнь не­по­сред­ст­вен­но из рук Твор­ца, все же ос­таль­ные лю­ди для ро­ж­де­ния в мир ну­ж­да­ют­ся не толь­ко в Бо­жи­ем во­ди­тель­ст­ве, но и в по­мо­щи уже жи­ву­щих на зем­ле лю­дей.
Итак, «От од­ной кро­ви Он про­из­вёл весь род че­ло­ве­че­ский для оби­та­ния по все­му ли­цу зем­ли, на­зна­чив пре­до­пре­де­лён­ные вре­ме­на и пре­де­лы их оби­та­нию, да­бы они ис­ка­ли Бо­га…» (Де­ян. 17, 26-27). Но­во­за­вет­ное Бла­го­вес­тие на­по­ми­на­ет, что все ду­ши лю­дей не ро­ж­де­ны Пер­во­людь­ми, не от­со­еди­ни­лись от Ада­ма, но соз­да­ны не­по­сред­ст­вен­но Твор­цом (ибо Он про­из­вёл весь род че­ло­ве­че­ский, и лю­ди – род Бо­жий «…мы, бу­ду­чи ро­дом Бо­жи­им…» (Де­ян. 17 ,29).
Сонм веч­ных душ пред­на­зна­чен ох­ва­тить всё бы­тие (для оби­та­ния по все­му ли­цу зем­ли), ка­ж­дой ду­ше в этом по­ло­же­но своё пред­на­зна­че­ние (на­зна­чив пре­до­пре­де­лен­ные вре­ме­на и пре­де­лы их оби­та­нию). На­зна­че­ние ка­ж­до­го веч­но­го ду­ха и всех вме­сте в зем­ных ски­та­ни­ях вновь об­рес­ти Бо­га и ис­пол­нить Богом дан­ную мис­сию (да­бы они ис­ка­ли Бо­га).


Диа­лек­ти­ка сво­бод­но­го са­мо­оп­ре­де­ле­ния

Пер­во­че­ло­век, со­вер­шив пер­вый сво­бод­ный по­сту­пок, вку­ша­ет от пло­дов Де­ре­ва По­зна­ния, и ему спол­на от­кры­ва­ет­ся соб­ст­вен­но че­ло­ве­че­ское на­зна­че­ние: низ­ри­нуть­ся с не­бес в ме­о­ни­че­скую безд­ну, ожи­вить и пре­об­ра­зить ха­ос и вер­нуть­ся к Бо­гу с пре­об­ра­жён­ным и спа­сён­ным ми­ром. В ак­те, на­зы­вае­мом гре­хо­па­де­ни­ем, че­ло­век при­ни­ма­ет на се­бя бре­мя ми­ро­вой ис­то­рии, но не как грех, а как твор­че­скую за­да­чу и долг ис­пол­не­ния за­мыс­ла Бо­жия. Не­бес­ный Пер­во­че­ло­век, «в путь уз­кий уй­дя при­скорб­ный, в жиз­ни крест как яр­мо взяв» (тро­парь), ста­но­вит­ся зем­ным че­ло­ве­ком. На­чи­на­ет­ся кос­ми­че­ская ис­то­рия, про­цесс пре­об­ра­же­ния и ста­нов­ле­ния Но­во­го Не­ба и Но­вой Зем­ли, ис­то­рия борь­бы до­б­ра и зла.
Че­ло­век доб­ро­воль­но вы­шел из со­стоя­ния бли­зо­сти к Бо­гу. Но этот уход стал пер­вым собственным его ша­гом к Бо­гу. Уда­ля­ясь в фи­зи­че­ском пла­не от рай­ско­го Божь­е­го ло­на, он во внут­рен­нем из­ме­ре­нии сбли­жа­ет­ся с Бо­гом, ибо это его сво­бод­ный от­вет-при­ня­тие при­зы­ва Твор­ца.
Че­ло­век сво­бо­ден, сво­бо­да – дар Бо­жий: Бог есть Дух, а Дух – это сво­бо­да. Сво­бо­да – выс­шее, что есть в че­ло­ве­ке, ис­кра Бо­жия, об­раз и по­до­бие Бо­га, и по­то­му не мо­жет в сво­бо­де ко­ре­нить­ся по­роч­ность. По­это­му пер­вое сво­бод­ное са­мо­оп­ре­де­ле­ние не мо­жет быть пол­но­стью гре­хов­ным и не яв­ля­ет­ся ос­нов­ным или един­ст­вен­ным ис­точ­ни­ком ми­ро­во­го зла. В веч­но­сти че­ло­век сво­бо­ден при­нять бре­мя тво­ре­ния, но сво­бо­ден и от­ка­зать­ся.
Пред­веч­но сво­бо­ден че­ло­век в Бо­ге, и во­ве­ки Бог в че­ло­ве­ке. Пред­ве­чен Бо­го­че­ло­век. Сам Бог в че­ло­ве­ке ре­ша­ет­ся на пре­об­ра­же­ние зем­ли, на спа­се­ние её. Адам – че­ло­век в Бо­ге – в ак­те, на­зы­вае­мом гре­хо­па­де­ние, сво­бод­но вы­ра­жа­ет со­гла­сие на Бо­же­ст­вен­ное Пре­дус­та­нов­ле­ние.
Со­ше­ст­ви­ем че­ло­ве­ка с не­ба на зем­лю, из рая в ха­ос – по­ло­же­но на­ча­ло ста­нов­ле­нию хао­са в кос­мос, взаи­мо­дей­ст­вию из­на­чаль­но про­ти­во­по­лож­ных сфер в ло­не тво­ре­ния Божь­е­го. Мир рай­ский, ду­хов­ный, во­пло­ща­ясь, нис­хо­дит. Зем­ной ха­ос, оду­хо­тво­ря­ясь, вос­хо­дит. Но в ка­ж­дой из про­ти­во­по­лож­ных сфер бы­тия ве­ли­ка кос­ность. Эта сти­хия инер­ции, ис­хо­дя­щая и с не­ба, и с зем­ли, ста­но­вит­ся в ми­ре сем ос­но­вой со­про­тив­ле­ния твор­че­ско­му ак­ту Бо­га, ос­но­ва­ни­ем ми­ро­во­го зла. Как в сфе­ре ду­хов­ных пер­во­об­ра­зов на­ли­че­ст­ву­ет тен­ден­ция со­хра­нить­ся в пер­во­здан­ной чис­то­те, так и в хао­се ве­ли­ко стрем­ле­ние ос­тать­ся в пер­во­на­чаль­ном со­стоя­нии. От­сю­да пред­веч­ный дра­ма­тизм тво­ре­ния.
В вечных ду­шах по ме­ре по­гру­же­ния в ма­те­рию обо­ст­ря­ет­ся стрем­ле­ние вер­нуть­ся в от­чее един­ст­во, укрепляется си­ла люб­ви к Бо­же­ст­вен­но­му. Но эгои­сти­че­ская спи­ри­туа­ли­сти­че­ская при­вя­зан­ность мо­жет ос­лаб­лять во­ле­вое уси­лие пре­об­ра­же­ния. Все­по­гло­щаю­щая нос­таль­гия по пер­во­об­раз­но­му ду­хов­но­му со­стоя­нию, край­ний ас­ке­тизм раз­ру­ша­ет свя­зи ду­ши с пло­тью и отрывает ду­х от ма­те­рии. Так вы­со­кое уст­рем­ле­ние, вы­па­даю­щее из це­ло­ст­но­го ак­та тво­ре­ния, мо­жет обер­нуть­ся вос­ста­ни­ем на твор­че­ский за­мы­сел Бо­га.
При оду­хо­тво­ре­нии ха­ос про­яв­ля­ет кос­ное со­про­тив­ле­ние в фор­мах фа­ту­ма, ро­ка, не­об­хо­ди­мо­сти, слу­чай­но­сти, бес­смыс­лен­но­сти. Со­во­куп­ная кос­ная сти­хия со­про­тив­ля­ет­ся Бо­же­ст­вен­но­му тво­ре­нию, обрывается в небытие, во зло.
Гар­мо­нич­ное объ­е­ди­не­ние в ду­ше че­ло­ве­ка стрем­ле­ний к не­бу и зем­ле в пре­об­ра­зо­ва­тель­ном по­ры­ве – и есть пол­но­та люб­ви к тво­ре­нию Божь­е­му и к Са­мо­му Твор­цу. Это – му­же­ст­во быть (используя выражение Пау­ля Тил­ли­ха), си­ла ут­вер­жде­ния бы­тия во­пре­ки все­му, что про­ти­во­сто­ит бы­тию – бо­го­че­ло­ве­че­ско­му миротворению.
Это Бо­же­ст­вен­ное при­зва­ние в ду­ше че­ло­ве­ка (лю­бовь к Бо­гу и лю­бовь Бо­га) не­ис­ко­ре­ни­мо. Ду­ша мо­жет пле­нить­ся сти­хия­ми ми­ра се­го, мо­жет нис­пасть до от­ри­ца­ния Бо­га и Его тво­ре­ния, но лю­бовь к Веч­но­му в ду­ше не­унич­то­жи­ма, со­хра­ня­ет­ся как ис­кра Божия в че­ло­ве­ке. От­то­го, слы­ша гимн люб­ви Апо­сто­ла (1 Кор. 13, 1-8), мы ощу­ща­ем при­лив свет­лых сил, лю­бовь уз­на­ёт се­бя и свою цель, про­ни­ца­ет всё су­ще­ст­во че­ло­ве­ка. Ко­неч­ная же цель люб­ви – доб­ро, вы­пол­не­ние твор­че­ско­го за­мыс­ла Бо­га.


Мно­го­знач­ность ак­та «гре­хо­па­де­ния»

В ус­та­но­вив­шейся тра­ди­ции пер­вый че­ло­ве­че­ский поступок определяется как пер­во­род­ный грех или гре­хо­па­де­ние. Предложенный в этой работе подход не яв­ля­ет­ся пол­ным от­ри­ца­ни­ем тра­ди­ции, а по­пыт­кой вскрыть в ней подлинный смысл и в то же вре­мя объ­яс­нить су­ще­ст­во­ва­ние об­ще­при­ня­то­го.
В кон­цеп­ции гре­хо­па­де­ния вы­ра­же­но фун­да­мен­таль­ное по­ни­ма­ние бы­тия че­ло­ве­ка. Я не мо­гу при­нять ту ли­нию в тра­ди­ции, ко­то­рая ви­дит в этом ми­ре толь­ко юдоль скор­би, где че­ло­век лишь пад­шее греховное су­ще­ст­во, не имею­щее ни­ка­кой твор­че­ской мис­сии. Мо­жет быть, гос­под­ство этой ус­та­нов­ки, с од­ной сто­ро­ны, и не­пра­вед­ная борь­ба с нею в по­след­ние ве­ка, с дру­гой, и заводят че­ло­ве­че­ст­во в ис­то­ри­че­ский ту­пик.
Что­бы вы­брать­ся из се­го­дняш­не­го мра­ка, не­об­хо­ди­мо уви­деть человека, пре­ж­де всего, со сто­ро­ны его бо­го­по­до­бия, его твор­че­ской мис­сии, его про­ти­во­стоя­ния хао­су жиз­ни, его бо­го­по­доб­ной сво­бо­ды и все­лен­ской от­вет­ст­вен­но­сти. Хри­сти­ан­ст­во, во­пре­ки уг­не­таю­щей че­ло­ве­ка тра­ди­ции, благовествует ра­дость твор­че­ско­го бы­тия, пре­об­ра­зо­ва­тель­ную мис­сию че­ло­ве­ка и пре­ем­ст­вен­ность это­го и то­го ми­ров. Ис­ти­на тре­бу­ет от нас за­щи­тить цен­ность и смысл бы­тия в этом ми­ре.
Эта по­пыт­ка ос­мыс­ле­ния ис­тин­но­го на­зна­че­ния, ко­то­рое со­об­ща­ет­ся че­ло­ве­ку в биб­лей­ском ска­за­нии о тво­ре­нии и гре­хо­па­де­нии. Как уже го­во­ри­лось, са­мо ска­за­ние изображает ме­таи­сто­ри­че­ские со­бы­тия сквозь туск­лое стек­ло. Тем бо­лее за­мут­нён смысл в тол­ко­ва­нии ска­за­ния. Ибо в со­стоя­нии за­те­рян­но­сти в ми­ро­вом хао­се и тос­ки о по­те­рян­ном рае душе че­ло­ве­ка ви­дит­ся в пер­во­на­чаль­ном ак­те бы­тия толь­ко грех и толь­ко па­де­ние.
Ми­ро­вая тра­ге­дия, ка­та­ст­ро­фы и смерть за­тми­ли взор лю­дей, и они пе­ре­ста­ли пом­нить и по­ни­мать ис­тин­ный смысл сво­его пер­во­го по­ступ­ка. Мы ме­чем­ся, пы­та­ясь най­ти ви­нов­ни­ка ужа­са бы­тия в ми­ре, об­ви­ня­ем при­ро­ду, се­бя, свой пер­вый шаг, Са­мо­го Бо­га объ­яв­ля­ем без­жа­ло­ст­ным и от­вет­ст­вен­ным за зло и стра­да­ния. Но Бла­гой Ве­стью мы при­зва­ны вспом­нить о сво­ей не­бес­ной мис­сии на зем­ле и най­ти в се­бе си­лы при­нять тра­ге­дию ми­ра, не пле­ня­ясь ею. При­нять мир не как ре­зуль­тат гре­ха и ви­ны, а как твор­че­скую за­да­чу и долг.
Но в том, что на­ча­ло­по­ла­гаю­щее со­бы­тие в бы­тии на­зва­но гре­хо­па­де­ни­ем, содержится доля ис­ти­ны. Ска­за­ние вме­сте с ве­стью о сво­бод­ном твор­че­ском низ­вер­же­нии че­ло­ве­ка с не­ба на зем­лю со­дер­жит так­же и вос­по­ми­на­ния о том, на­сколь­ко это на­зна­че­ние ис­пол­ни­лось и в чём оно изначально ис­ка­зи­лось. Прежде всего, какая-то часть вечных душ отказалась принять Божественное Предустановление к миротворению, тем самым положила формирование сонма противников Творца – сферы зла.
Далее, и для всех душ, исполнивших Божественное назначение, в самом ухо­де от Бо­га в ми­ро­вой ха­ос впер­вые яв­ля­ет­ся воз­мож­ность гре­ха. В ак­те вхо­ж­де­ния в плоть грех при­сут­ст­ву­ет по­тен­ци­аль­но, ибо толь­ко в ми­ре сем воз­мо­жен грех как свое­воль­ное от­па­де­ние от Бо­га. Этим объясняется на­звание по­сту­пка, от­кры­ваю­щего воз­мож­ность гре­ха и зла, гре­хо­па­де­ни­ем.
Вме­сте с тем, в тра­ди­ци­он­ном тол­ко­ва­нии со­дер­жит­ся ис­тин­ное ука­за­ние на то, что мно­гие гре­хи ми­ра яв­ля­ют­ся ре­зуль­та­том ис­ка­же­ния пер­во­на­чаль­но­го вы­бо­ра че­ло­ве­че­ст­ва. Оче­вид­но, в мо­мент мис­сио­нер­ско­го схожде­ния в не­го впле­лись се­ме­на тле­ния, по­тен­ции гре­ха и зла. Принципиально че­ло­ве­че­ст­во при­ня­ло своё на­зна­че­ние. Но в са­мом дея­нии со­дер­жа­лось нечто, его от­ри­цаю­щее. Акт при­ня­тия долж­но­го был со­вер­шен не впол­не долж­ным об­ра­зом. Эти пер­вич­ные от­кло­не­ния в пер­вом вы­бо­ре, вне за­ви­си­мо­сти от то­го, ка­ким со­дер­жа­ни­ем они на­пол­не­ны, и мож­но на­звать пер­во­род­ным гре­хом. Пер­во­род­ный грех – это пер­вый грех пер­во­лю­дей, по­ро­див­ший все ос­таль­ные гре­хи ми­ра. Пер­во­род­ный грех впле­тён в то дея­ние, ко­то­рое на­зы­ва­ет­ся гре­хо­па­де­ни­ем, но яв­ля­ет­ся толь­ко тёмной его сто­ро­ной.
Было бы в мире зло, если бы не было Первородного греха? Можно представить, что Первочеловек в первом своем акте целостно и всеобъемлюще принял божественное назначение. В таком случае космическая история имела бы совершенно иной облик, в мире не было бы греха и зла. Но таковое допущение обречено быть только гипотетическим. Ибо безошибочное решение мог принять и безгрешное действие мог совершить только Сам Бог. Человек же, такой, каким он был сотворён (по образу и подобию Божиему, но ещё не законченный и не равный Богу, не сообъятый целиком с Богом), не мог бы и не смог совершить деяние, доступное только Творцу. Возможность ошибки и греха вплетена в онтологию тварного бытия, которое ещё только призвано к богоуподоблению по собственной воле. Несовершенное по сути вещей не способно действовать совершенно, оно только призвано к совершенствованию, путь к которому не возможен без исканий, ошибок, заблуждений и греха.
Творец такого мира, каким мы его знаем, и такого его назначения, какое нам открывается, изначально идёт на риск человеческого отпадения, заблуждения, греха и даже измены. Повисание творения Божьего над бездной риска и выражается в образе Распятого Бога – Творца, по своей воле распявшегося ради твари, принявшего на Себя все последствия, трагедию и страдания богочеловеческого сотворения бытия. Но образ Креста и Голгофы указывает и на ту единственную форму влияния на творение, которую Творец оставляет за Собой: Бог использует все средства спасения человека, за исключением тех, которые нарушают его свободу. Бог присутствует в мире, не нарушая Своим могуществом равновесия сотворённого Им бытия.
Та­ким об­ра­зом, был пер­во­род­ный грех – пер­вые гре­хи пер­вых лю­дей, по­след­ст­вия ко­то­рых ска­зы­ва­ют­ся на всей ис­то­рии. Но не бы­ло аб­со­лют­но­го впа­де­ния в грех все­го че­ло­ве­че­ст­ва и ми­ро­зда­ния. На­ча­ло бы­тия по­ло­же­но не гре­хом, и ис­то­рия не яв­ля­ет­ся ре­зуль­та­том впа­де­ния в грех. Поэтому не­об­хо­ди­мо он­то­ло­ги­че­ское раз­ли­че­ние в со­бы­тии, на­зы­вае­мом гре­хо­па­де­ни­ем, за­да­ния и при­ня­тия мис­сии, с од­ной сто­ро­ны, и пер­во­род­но­го гре­ха, с дру­гой. Осоз­на­ние этой уз­ло­вой про­бле­мы по­мо­жет че­ло­ве­че­ст­ву вос­ста­но­вить не­бес­ную вер­ти­каль и при­даст ис­тин­ные из­ме­ре­ния, но­вые твор­че­ские пер­спек­ти­вы ис­то­ри­че­ской го­ри­зон­та­ли.

суббота, 23 июня 2018 г.

ТВОРЕНИЕ. ГРЕХОПАДЕНИЕ. 11. Бо­го­по­доб­ность сво­бо­ды че­ло­ве­ка. По­зна­ние на­зна­че­ния. Об­ре­те­ние пло­ти.




Бо­го­по­доб­ность сво­бо­ды че­ло­ве­ка

Че­ло­век соз­дан Твор­цом как сво­бод­ный со­рат­ник Бо­жий. В сво­бо­де его ду­ха – пре­ж­де все­го и по пре­иму­ще­ст­ву об­раз и по­до­бие Бо­жие, ибо в сво­бо­де творчества че­ло­век наи­бо­лее упо­доб­лен Твор­цу. Сво­бод­ное со­гла­сие Пер­во­че­ло­ве­ка на при­уго­тов­лен­ный ему путь не­об­хо­ди­мо Бо­гу, ибо толь­ко сво­бод­но при­няв кре­сто­не­се­ние бы­тия, мож­но его вы­не­сти. Толь­ко сво­бод­ные су­ще­ст­ва спо­соб­ны со­тво­рить Бо­гу в соз­да­нии ми­ра сво­бо­ды и люб­ви. И толь­ко при доб­ро­воль­ном нисхождении с не­бес на зем­лю возможно преображение плоти и возвращение с исполненной миссией.
Сво­бод­ное при­ня­тие Бо­же­ст­вен­но­го За­мыс­ла о тво­ре­нии вскры­ва­ет в че­ло­ве­ке ис­точ­ник люб­ви к Бо­гу, ко­то­рая дви­жет че­ло­ве­ка по пу­ти пре­об­ра­же­ния. Вы­со­чай­шая лю­бовь к Бо­гу являет пол­ное до­ве­рие Твор­цу и от­да­чу се­бя Его де­лу. Толь­ко вера, на­де­ж­да и любовь по­зво­ля­ют Пер­во­че­ло­ве­ку вве­рить свою судь­бу Бо­гу и низ­ри­нуть­ся в со­вер­шен­но не­из­вест­ное. Лю­бовь к Твор­цу и за­мыс­лу Его на­де­ля­ет веч­ные ду­ши воз­мож­но­стью вер­нуть­ся в ло­но От­ца Не­бес­но­го.
Бо­го­по­доб­ная сво­бо­да твар­но­го че­ло­ве­ка нис­коль­ко не ума­ля­ет сво­бо­ды Твор­ца. Гос­подь мог бы вер­шить все­лен­ские судь­бы не­по­сред­ст­вен­но и без сво­бод­но­го во­ле­изъ­яв­ле­ния че­ло­ве­ка, ибо мо­гу­ще­ст­во Бо­га бес­пре­дель­но и в Его вла­сти всё. Но от­сут­ст­вие в твар­ном ми­ре сво­бо­ды че­ло­ве­ка как до­ми­нан­ты ми­ро­зда­ния го­во­ри­ло бы о том, что Бо­гом за­ду­ман и соз­да­ёт­ся иной мир.
Мо­гу­ще­ст­во Бо­га, в ча­ст­но­сти, за­клю­ча­ет­ся в воз­мож­но­сти вы­бо­ра лю­бой це­ли. Но по­став­лен­ная цель оп­ре­де­ля­ет и путь её дос­ти­же­ния, как вы­те­каю­щий из неё по смыс­лу. Дру­гой путь (соз­да­ние ми­ра без твор­че­ско­го со­уча­стия сво­бод­но­го че­ло­ве­че­ско­го су­ще­ст­ва) вёл бы к дру­гой це­ли (ми­ру жёстко де­тер­ми­ни­ро­ван­но­му). Мы ви­дим, что Тво­рец создаёт не за­про­грам­ми­ро­ван­ный ме­ха­низм все­лен­ной, а мироздание сво­бод­ных и лю­бя­щих Бо­га веч­ных ду­хов. Все­мо­гу­ще­ст­во Бо­га про­яви­лось в соз­да­нии че­ло­ве­ка – су­ще­ст­ва сво­бод­но­го и бо­го­по­доб­но­го, в на­де­ле­нии че­ло­ве­ка ста­ту­сом со­твор­ца Божь­е­го.
Даль­ней­шее тво­ре­ние – это со­вме­ст­ное твор­че­ст­во Бо­га и че­ло­ве­ка, Пер­во­сво­бод­но­го и ода­рён­но­го сво­бо­дой. Ибо вне сво­бо­ды твор­че­ст­во не­воз­мож­но. Тот же факт, что ве­нец тво­ре­ния – че­ло­век – на­де­ля­ет­ся бо­го­по­доб­ной твор­че­ской сво­бо­дой, го­во­рит о том, что тво­ре­ние в це­лом ещё не окон­че­но и что сам че­ло­век не об­рёл за­кон­чен­но­го образа, но ему пред­сто­ит ис­пол­нить гран­ди­оз­ную роль со­рат­ни­ка Божь­е­го в ми­ро­вом тво­ре­нии.
Ка­кое-то ре­шаю­щее со­бы­тие ещё долж­но бы­ло про­изой­ти на не­бе, со­бы­тие, ко­то­рое вскры­ло бы, что мир чис­той ду­хов­но­сти не яв­ля­ет­ся ито­гом Божь­е­го тво­ре­ния, но толь­ко при­уго­тов­ле­ни­ем к ос­нов­ной дра­ме ми­ро­тво­ре­ния. И это со­бы­тие от­кры­ло Пер­во­че­ло­ве­ку, что он не в кон­це, а толь­ко в на­ча­ле ве­ли­ко­го пу­ти ми­ро­со­зи­да­ния.


По­зна­ние на­зна­че­ния

До Де­ре­ва По­зна­ния Бог вёл Ада­ма и Еву за ру­ку и они бы­ли ещё мла­ден­ца­ми. Стать в пол­ную ме­ру людьми они мог­ли, толь­ко со­вер­шив свой пер­вый сво­бод­ный по­сту­пок. Соб­ст­вен­ный путь че­ло­ве­ка к Бо­гу и на­чи­на­ет­ся с это­го пер­во­го ша­га – по­зна­ния пол­но­ты сво­ей мис­сии в ми­ро­зда­нии, сво­ей твор­че­ской сво­бо­ды и ме­ры от­вет­ст­вен­но­сти. Всем тво­ре­ни­ем ми­ра пер­вые лю­ди ве­до­мы Бо­гом к Дре­ву По­зна­ния. Зна­ния о том, что есть и что долж­но быть, в ка­ком со­стоя­нии пре­бы­ва­ет че­ло­век и к че­му он пред­на­зна­чен. Зна­ния о ко­неч­ной це­ли Божь­е­го тво­ре­ния, пу­тях его и мис­сии в нём че­ло­ве­ка.
За­мы­сел Твор­ца заключается в том, что­бы не­бес­ный мир ду­хов­ных су­ществ, вен­цом ко­то­ро­го яв­ля­ет­ся че­ло­век, че­рез бо­го­по­доб­ную сво­бод­ную, твор­че­скую при­ро­ду че­ло­ве­ка проницал неуст­ро­ен­ный хао­с зем­ли и пре­об­ра­зил его в гар­мо­нич­ный кос­мос. Твор­че­ский за­мы­сел Бо­га: пре­об­ра­же­ние кос­ми­че­ской ма­те­рии, ко­то­рая ста­нет пло­тью веч­ных ду­хов в цар­ст­ве сво­бо­ды и све­та у пре­сто­ла Бо­жия.
От­крыв­шее­ся на­зна­че­ние по­ста­ви­ло че­ло­ве­ка на ост­рие вы­бо­ра, где ре­ша­лась судь­ба все­го тво­ре­ния Бо­жие­го. Со вку­ше­ни­ем пло­дов По­зна­ния Пер­во­че­ло­ве­ку, твар­но­му твор­цу от­кры­ва­ет­ся зна­ние: доб­ро есть уча­стие в Бо­жи­ем тво­ре­нии, со­твор­че­ст­во Бо­гу, зло же есть от­каз, со­про­тив­ле­ние и вос­ста­ние на твор­че­ский акт Бо­га. От­ны­не всё, что спо­соб­ст­ву­ет ис­пол­не­нию твор­че­ско­го за­мыс­ла Бо­га – есть доб­ро. Всё же, что со­про­тив­ля­ет­ся за­мыс­лу Твор­ца, откуда бы оно не исходило – есть зло.
Но че­ло­век не толь­ко не­что по­зна­ёт в пер­вом сво­ем по­ступ­ке, но и впер­вые са­мо­оп­ре­де­ля­ет­ся. На­ча­ло его са­мо­осоз­нан­ного бы­тия по­ло­же­но не в мо­мент вку­ше­ния пло­да и не то­гда, ко­гда он про­тя­нул к не­му ру­ку, а ко­гда внут­рен­не на это ре­шил­ся. Со вку­ше­ни­ем пло­да по­зна­ния че­ло­ве­ку не толь­ко не­что от­кры­ва­ет­ся, но и что-то со­вер­ша­ет­ся в его бы­тии. «Биб­лей­ское сло­во “да­ат”, “по­зна­ние”… оз­на­ча­ет не тео­ре­ти­че­ское зна­ние, а ов­ла­де­ние, уме­ние» (свящ. Александр Мень). Че­ло­век про­явил уме­ние и всту­пил в об­ла­да­ние су­щим, мир с се­го мо­мен­та на­чал быть.
Пер­вое со­бы­тие по­сле вку­ше­ния пло­дов зна­ния не­по­сред­ст­вен­но ука­зы­ва­ет на ис­тин­ный смысл свер­шив­ше­го­ся: «И от­кры­лись гла­за у них обо­их…» Адам и Ева не бы­ли сле­пы, но, оче­вид­но, их зре­нию был дос­ту­пен лишь внеш­ний об­раз яв­ле­ний. От­крыл­ся же их внут­рен­ний духовный взор, который узрел смысл сущего.
Прежде всего, человеку от­кры­лось, что при­ро­да его на­га («…и уз­на­ли они, что на­ги…»), то есть бес­плот­на, не пол­на. Чис­тая ду­хов­ность осоз­на­ет­ся как не­дос­та­точ­ность и тре­бу­ет одея­ния пло­ти, во­пло­ще­ния. От­вет­ный им­пульс че­ло­ве­ка – к об­ре­те­нию плот­ских риз: «…и сши­ли смо­ков­ные ли­стья, и сде­ла­ли се­бе опоя­са­ния» (Быт. 3, 7). Но окон­ча­тель­ное во­пло­ще­ние раз­вер­ты­ва­ет­ся как дра­ма по­сте­пен­но­го от­па­де­ния че­ло­ве­ка от бли­зо­сти к Бо­гу в ми­ро­вую плоть:
«…и скрыл­ся Адам и же­на его от ли­ца Гос­по­да Бо­га…» (Быт. 3, 8);
«И вы­слал его Гос­подь Бог из са­да Едем­ско­го…» (Быт. 3, 23).


Об­ре­те­ние пло­ти

В во­про­ша­нии Бо­га и в от­ве­тах Ада­ма и Евы окон­ча­тель­но вы­яв­ля­ет­ся роль уча­ст­ни­ков со­бы­тия, их мис­сия и со­стоя­ние, оп­ре­де­ляе­мое по­след­ст­вия­ми это­го ак­та (Быт. 3, 9-13).
Все­ве­ду­щий Бог го­во­рит с людь­ми не для то­го, что­бы уз­нать не­что не­из­вест­ное для Се­бя, но что­бы гла­го­лом Сво­им оп­ре­де­лить сущ­ность про­ис­шед­ше­го. Здесь же впер­вые го­лос Твор­ца пе­ре­пле­та­ет­ся с че­ло­ве­че­ским. Во­прос Гос­по­да на­прав­лен к че­ло­ве­ку, и че­ло­век дол­жен от­крыть не­что в се­бе, но пе­ред ли­цом Бо­га. Во­про­ша­ния Твор­ца пред­по­ла­га­ют от­вет че­ло­ве­ка, диа­лог, на ко­то­рый че­ло­век ста­но­вит­ся спо­соб­ным, вку­сив пло­ды по­зна­ния.
От­ны­не всё про­ис­хо­дя­щее в бы­тии яв­ля­ет­ся по­след­ст­ви­ем и ре­зуль­та­том это­го твор­че­ско­го диа­ло­га, ко­то­рый ока­зы­ва­ет­ся на­ча­лом име­но­ва­ния бы­тия, на­де­ле­ни­ем ре­аль­но­стей их содержательностью. Бог взы­ва­ет, че­ло­век от­ве­ча­ет для Се­бя и мир на­чи­на­ет быть.
«И воз­звал Гос­подь Бог к Ада­му и ска­зал ему: [Адам,] где ты?» (Быт. 3, 9).
Это зов Бо­га к Пер­во­че­ло­ве­ку, на ко­то­рый тот дол­жен дать свой пер­вый от­вет. Этот зов вклю­ча­ет в се­бя при­зыв: Адам, стань та­ким, ка­ким дол­жен быть. В то же вре­мя в нём за­клю­че­но во­про­ша­ние: кто ты те­перь есть, ка­ков ты стал и ка­ким се­бя са­мо­по­ла­га­ешь?
«Он ска­зал: го­лос Твой я ус­лы­шал в раю, и убо­ял­ся, по­то­му что я наг, и скрыл­ся» (Быт. 3, 10).
При­зыв (го­лос Бо­га, про­зву­чав­ший в про­об­раз­ных сфе­рах для Се­бя в раю) ус­лы­шан Ада­мом (я ус­лы­шал). В све­те это­го при­зы­ва со­стоя­ние чис­той ду­хов­но­сти (я наг) осоз­наёт­ся Ада­мом как ещё недостаточное и потому не­долж­ное (и убо­ял­ся), и из пер­во­об­раз­ных сфер со­вер­ша­ет­ся шаг в иное, пер­вое дви­же­ние в плоть (и скрыл­ся).
«И ска­зал [Бог]: кто ска­зал те­бе, что ты наг? не ел ли ты от де­ре­ва, с ко­то­ро­го Я за­пре­тил те­бе есть?» (Быт. 3, 11).
Ада­му за­да­ёт­ся во­прос: как, ка­ки­ми пу­тя­ми от­кры­лось ему долж­ное и не­долж­ное – на­зна­че­ние (кто ска­зал те­бе)? Этот во­прос пред­ла­га­ет ещё раз уг­лу­бить­ся в суть про­ис­хо­дя­ще­го, оки­нуть ду­хов­ным взо­ром свер­шив­шее­ся и оце­нить его в све­те гря­ду­ще­го. Здесь Бог вновь об­ра­ща­ет­ся к Пер­во­че­ло­ве­ку с пре­дос­те­ре­же­ни­ем: всё оце­нить, в пер­вую оче­редь смерт­ные по­след­ст­вия со­вер­шае­мо­го ша­га, – по­силь­ное ли это бре­мя для Бо­жи­их чад?
Толь­ко в этом во­про­се впер­вые по от­но­ше­нию к Де­ре­ву По­зна­ния (сим­пто­ма­тич­но – в про­шед­шей фор­ме) по­яв­ля­ет­ся жё­ст­кий гла­гол за­пре­тил, что в све­те из­ла­гае­мо­го мо­жет быть по­ня­то как на­по­ми­на­ние о том, что Бог за­пре­щал при­ка­сать­ся к Де­ре­ву до­б­ра и зла внут­рен­не не­под­го­тов­лен­ным и вер­шить ми­ро­вы­ми со­бы­тия­ми в ду­хов­но рас­слаб­лен­ном со­стоя­нии. Бог вновь от­цов­ски бе­реж­но, но и строго на­по­ми­на­ет о без­мер­ной от­вет­ст­вен­но­сти, на­ла­гае­мой на че­ло­ве­ка ве­ли­ким со­вер­шаю­щим­ся со­бы­ти­ем.
«Адам ска­зал: же­на, ко­то­рую Ты мне дал, она да­ла мне от де­ре­ва, и я ел. И ска­зал Гос­подь Бог же­не: что ты это сде­ла­ла? Же­на ска­за­ла: змей оболь­стил ме­ня, и я ела» (Быт. 3, 12-13).
Веч­ные двое соз­на­ют, что вы­бор со­вер­шён и при­ни­ма­ют его не­от­вра­ти­мость: я ел, я ела. Этот диа­лог Бо­га с тва­рью вы­яв­ля­ет нить, свя­зы­ваю­щую ду­хов­ные про­об­раз­ные сфе­ры с ме­о­ни­че­ски­ми глу­би­на­ми. Ещё раз оп­ре­де­ля­ют­ся точ­ки из­на­чаль­но­го глу­бин­но­го со­при­кос­но­ве­ния этих ми­ров, без че­го эти сфе­ры ос­та­лись бы на­веч­но не­про­ни­цае­мы­ми друг для дру­га.
Бог об­ра­ща­ет­ся к че­ло­ве­ку, Пер­во­че­ло­век же в Ада­ме – восприемник и ис­пол­ни­тель Божь­е­го Пре­дус­та­нов­ле­ния, в Еве – чут­кий слы­ша­тель сте­на­ний ме­о­ни­че­ских глу­бин (яв­ляю­щих­ся в об­ра­зе змея). В Ада­ме-муж­чи­не че­ло­век при­ни­ма­ет бре­мя ак­тив­но­сти, сво­бо­ды и от­вет­ст­вен­но­сти, в Еве-жен­щи­не – вку­ша­ет от пло­да по­зна­ния че­ло­ве­че­ской мис­сии и на­зна­че­ния.
В этих во­про­ша­ни­ях Бо­жий взор прон­за­ет пла­сты су­ще­го свер­ху вниз: воз­зва­ния Бо­га по­оче­ред­ны – к Ада­му, к Еве, к змею. За­тем взор Бо­га вновь по­ды­ма­ет­ся, на­де­ляя бы­тий­но­стью всё су­щее и оп­ре­де­ляя все­му своё ме­сто и роль уже по­сле ак­та гре­хо­па­де­ния:
«И ска­зал Гос­подь Бог змею: за то, что ты сде­лал это, про­клят ты пред все­ми ско­та­ми и пред все­ми зве­ря­ми по­ле­вы­ми; ты бу­дешь хо­дить на чре­ве тво­ем, и бу­дешь есть прах во все дни жиз­ни тво­ей; и вра­ж­ду по­ло­жу ме­ж­ду то­бою и ме­ж­ду же­ною, и ме­ж­ду се­ме­нем тво­им и ме­ж­ду се­ме­нем её; оно бу­дет по­ра­жать те­бя в го­ло­ву, а ты бу­дешь жа­лить его в пя­ту» (Быт. 3, 14-15).
За фор­мой про­кля­тия скрыт глу­бин­ный смысл. Про­клят змей не пе­ред Бо­гом (что толь­ко и бы­ло бы на­стоя­щим про­кля­ти­ем и от­вер­же­ни­ем), а пред все­ми ско­та­ми и пред все­ми зве­ря­ми по­ле­вы­ми. То есть – пе­ред низ­шей тва­рью, ко­то­рая са­ма ещё в низ­мен­ном со­стоя­нии и не мо­жет оли­це­тво­рять со­бою ис­тин­ный кри­те­рий, но толь­ко свой низ­ший удел. В трагически напряженном обращении слы­шит­ся пре­дос­те­ре­же­ние, в ко­то­ром Бог от­кры­ва­ет це­ну, ко­то­рую че­ло­век дол­жен за­пла­тить за во­пло­ще­ние. Бог рас­кры­ва­ет че­ло­ве­ку гря­ду­щие ми­ро­вые бит­вы, где не все бу­дут иметь си­лы со­хра­нить свой ис­тин­ный об­лик, мно­гое ис­ка­зит­ся гри­ма­са­ми бо­ли, от­чая­ния, зло­бы, мсти­тель­но­сти, жес­то­ко­сти.
Мир ду­хов­ных пер­во­об­ра­зов, во­ди­тель­ст­вуе­мый че­ло­ве­ком, и ме­о­ни­че­ские сти­хии, в го­ло­се змея сте­наю­щие к пре­об­ра­же­нию, – при­зва­ны к встре­че и взаи­мо­про­ник­но­ве­нию. На не­бе они уз­на­ют друг дру­га, но в ми­ре сем встре­тят­ся во вра­ж­де. Стрем­ле­ния при­род­ных сти­хий бу­дут ис­ка­же­ны, по­пра­ны и про­кля­ты. С по­гру­же­ни­ем в ха­ос у всех уча­ст­ни­ков дра­мы по­ту­ск­не­ет па­мять об из­на­чаль­ной муд­ро­сти низ­шей тва­ри (змея), и это при­ве­дёт к вра­ж­де ме­ж­ду се­ме­нем (пло­да­ми) её и се­ме­нем и пло­да­ми мир­ско­го че­ло­ве­ка. Вихревые потоки хао­са со­трут в па­мя­ти че­ло­ве­ка об­раз его пер­во­го муд­ро­го ре­ше­ния, ис­ка­зит его от­но­ше­ния с низ­шей тва­рью.
Да­лее Бо­гом при­от­кры­ва­ют­ся ес­те­ст­вен­ные по­след­ст­вия па­де­ния в мир зем­ной. Ес­те­ст­вен­ные, ибо они про­ис­те­ка­ют по за­ко­нам ес­те­ст­ва, для воз­вра­та же и подъ­ёма по­тре­бу­ют­ся уси­лия сверхъ­ес­те­ст­вен­ные.
«Же­не ска­зал: ум­но­жая ум­но­жу скорбь твою в бе­ре­мен­но­сти тво­ей; в бо­лез­ни бу­дешь ро­ж­дать де­тей; и к му­жу твое­му вле­че­ние твое, и он бу­дет гос­под­ство­вать над то­бою» (Быт. 3, 16).
Жен­ско­му на­ча­лу су­ж­де­ны бре­мя, му­ки и боль во­пло­ще­ния-ро­ж­де­ния в мир че­ло­ве­ка. Здесь же окон­ча­тель­но ус­та­нав­ли­ва­ет­ся не­раз­дель­ность жен­ско­го и муж­ско­го и ис­тин­ное от­но­ше­ние ме­ж­ду ни­ми.
«Ада­му же ска­зал: за то, что ты по­слу­шал го­ло­са же­ны тво­ей и ел от де­ре­ва, о ко­то­ром Я за­по­ве­дал те­бе, ска­зав: не ешь от не­го, про­кля­та зем­ля за те­бя; со скор­бью бу­дешь пи­тать­ся от неё во все дни жиз­ни тво­ей; тер­ния и волч­цы про­из­ра­стит она те­бе; и бу­дешь пи­тать­ся по­ле­вою тра­вою; в по­те ли­ца твое­го бу­дешь есть хлеб, до­ко­ле не воз­вра­тишь­ся в зем­лю, из ко­то­рой ты взят, ибо прах ты и в прах воз­вра­тишь­ся” (Быт. 3, 17-19).
Адам ус­лы­шал го­лос же­ны сво­ей и, от­ве­дав от Де­ре­ва По­зна­ния, по­ло­жил на­ча­ло про­кля­то­му зем­но­му вре­ме­ни. От­ны­не муж­ско­му на­ча­лу по пре­иму­ще­ст­ву не­сти на се­бе крест ми­ро­вой тра­ге­дии тво­ре­ния. От про­кля­той зем­ли, ко­то­рая «В на­ча­ле… бы­ла без­вид­на и пус­та, и тьма над безд­ною…» (Быт. 1,1 -2), че­ло­век бу­дет вы­ну­ж­ден от­воё­вы­вать жиз­нен­ные со­ки (со скор­бью пи­тать­ся, в по­те ли­ца).
Не толь­ко на твор­че­ский акт че­ло­ве­ка, но на его су­ще­ст­во­ва­ние в ми­ре опол­чат­ся гроз­ные ме­о­ни­че­ские сти­хии зем­ли (тер­ния и волч­цы про­из­ра­стит она те­бе). Че­ло­век же и по­сы­ла­ет­ся в бес­плод­ную сти­хию, что­бы оп­ло­до­тво­рить и пре­об­ра­зить её. Но жизнь в ми­ру за­кон­чит­ся зем­ной смер­тью, и всё, что от пра­ха в че­ло­ве­ке – в прах и воз­вра­тит­ся (ибо прах ты и в прах воз­вра­тишь­ся).
«И сде­лал Гос­подь Бог Ада­му и же­не его оде­ж­ды ко­жа­ные и одел их» (Быт. 3, 21).
Что зна­чит: Сам Тво­рец по­кры­ва­ет пер­во­лю­дей одея­ни­ем пло­ти.
Встре­ча не­ба и зем­ли, от­па­де­ние че­ло­ве­ка в зем­лю есть на­ча­ло ми­ра. Его ис­то­рия – это не толь­ко ис­то­рия тор­же­ст­ва, но и тра­ге­дия. Ибо
«сде­ла­лись вхо­ды ве­ка се­го тес­ны­ми, бо­лез­нен­ны­ми, уто­ми­тель­ны­ми, так­же уз­ки­ми, лу­ка­вы­ми, ис­пол­нен­ны­ми бед­ст­вий и тре­бую­щи­ми ве­ли­ко­го тру­да. А вхо­ды бу­ду­ще­го ве­ка про­стран­ны, безо­пас­ны, и при­но­сят плод бес­смер­тия. Итак, ес­ли вхо­дя­щие, ко­то­рые жи­вут, не вой­дут в это тес­ное и бед­ст­вен­ное, они не мо­гут по­лу­чить, что уго­то­ва­но» (3 Езд. 7, 12-14).
Ес­те­ст­вен­ное по­след­ст­вие вхо­ж­де­ния не­бес­но­го ду­ха че­ло­ве­ка в ми­ро­вую плоть – от­па­де­ние от бли­зо­сти к Бо­гу:
«И вы­слал его Гос­подь Бог из са­да Едем­ско­го, что­бы воз­де­лы­вать зем­лю, из ко­то­рой он взят. И из­гнал Ада­ма…» (Быт. 3, 23-24).
Это оз­на­ча­ет за­ко­но­мер­ное, Бо­гом пре­ду­смот­рен­ное по­след­ст­вие сво­бод­но­го вы­бо­ра че­ло­ве­ка.
Те­перь то, что в природе че­ло­ве­ка от зем­ли – при­зва­но толь­ко к воз­де­лы­ва­нию зем­ли, к из­ну­ри­тель­но­му тру­ду по до­бы­ва­нию из неё жиз­нен­ных сил. Но в че­ло­ве­ке не толь­ко прах зем­ной. Веч­ный его дух опус­ка­ет­ся с не­бес­но­го рая на зем­лю и при­зван вновь вер­нуть­ся на не­бе­са Бо­га, но те­перь уже со спа­сён­ной и пре­об­ра­жен­ной зем­лей.

Итак, в пре­об­ра­же­нии бы­тия Творец об­ра­ща­ет­ся к сво­бо­де Пер­во­че­ло­ве­ка. Адам су­ще­ст­ву­ет в пре­крас­ном, гар­мо­нич­ном, Бо­же­ст­вен­ном ми­ре ду­хов­ных пер­во­об­ра­зов – в раю. Ес­ли бы он был пол­но­стью удов­ле­тво­рён наличным существованием, то ос­тал­ся бы на не­бе на веч­ные вре­ме­на. Ан­ге­лы – это ду­хи, сво­бод­но вы­брав­шие та­кую мис­сию во­ин­ст­ва не­бес­но­го – служителей Господних и предстоятелей людей перед Богом. Эта роль, ус­лов­но го­во­ря, бо­лее по­чёт­на, но ме­нее бы­тийна, ибо бытие есть воплощение и преображение: «Че­ло­век боль­ше по об­ра­зу Бо­жию, не­же­ли ан­ге­лы, по­то­му, что его со­еди­нен­ный с те­лом дух об­ла­да­ет жи­ви­тель­ной си­лой, ко­то­рой он оду­шев­ля­ет своё те­ло и управ­ля­ет им. Это та спо­соб­ность, ко­то­рой нет у ан­ге­лов, ду­хов бес­те­лес­ных, хо­тя они и бли­же к Бо­гу в си­лу про­сто­ты сво­ей ду­хов­ной при­ро­ды» (св. Гри­го­рий Па­ла­ма).
Свобода вечных душ настолько беспредельна, что они могут и отказаться от творческой свободы и ответственности, от участия в творении Божием. Это есть сопротивление творческому акту Бога и означает восстание на Самого Творца. Очевидно, некоторые души ещё в раю, в невоплощенном состоянии беспредельно возгордились своим богоподобием и восстали на Творца. За что и были низвергнуты Богом из райского состояния, но не на землю, не в воплощение, а в преисподнюю – тёмное безблагодатное измерение небытия. Синтетическое имя этих восставших духов, падших ангелов – Люцифер («утренняя звезда»). Это о нём говорится в Библии:
«В преисподнюю низвержена гордыня твоя со всем шумом твоим; под тобою подстилается червь, и черви покров твой. Как упал ты с неба, денница, сын зари! разбился о землю, попиравший народы. А говорил в сердце своём: “взойду на небо, выше звёзд Божиих вознесу престол мой и сяду на горе в сонме богов, на краю севера; взойду на высоты облачные, буду подобен Всевышнему”. Но ты низвержен в ад, в глубины преисподней» (Ис. 14, 11-15).
Люцифер олицетворяет зло, зачавшееся на небе. На земле тоже проявятся силы восстания на творение Божие, и эти силы синтезируются в Сатане – князе мира сего. Оба разнополярных источника зла встречаются в мире сем и сливаются в общем небытийном усилии. Слова Библии можно отнести к моменту этого слияния зла: «Ад преисподний пришёл в движение ради тебя, чтобы встретить тебя при входе твоём; пробудил для тебя Рефаимов, всех вождей земли; поднял всех царей языческих с престолов их» (Ис. 14, 9).