воскресенье, 17 июня 2018 г.

Война идей в Первой мировой



Война была проиграна задолго до её окончания, несмотря на огромные ресурсы России, ибо в душах людей рухнули основополагающие духовные устои

По итогам Русско-японской войны напрашивался союз России с поддержавшей её Германией против Англии, которая была союзницей Японии. Но это означало бы конфронтацию с Францией, которая недальновидной политикой была превращена в главного кредитора России. Перед войной с Германией лидер партии октябристов А.И. Гучков писал о трагических последствиях безумных решений власти: «Общественные симпатии и доверие, бережно накопленные вокруг власти во времена Столыпина, вмиг отхлынули от неё. Власть не способна внушить даже и страха. Даже то злое, что она творит, – часто без разума, рефлекторными движениями. Правительственный курс ведёт нас к неизбежной тяжёлой катастрофе. Но ошибутся те, кто рассчитывает, что на развалинах повергнутого строя воцарится порядок. В тех стихиях я не вижу устойчивых элементов. Не рискуем ли мы попасть в полосу длительной анархии, распада государства? Не переживём ли мы опять Смутное время, но в более опасной внешней обстановке?»
П.А. Столыпин как никто понимал необходимость мира для России. Весной 1909 года, после неожиданной для российского министерства иностранных дел аннексии Австро-Венгрией территории Боснии и Герцеговины, Столыпин удержал Россию от ввязывания в гибельную войну: «Пока я у власти, я сделаю всё, что  в силах человеческих, чтобы не допустить Россию до войны, пока не осуществлена целиком программа, дающая ей внутреннее оздоровление». И здесь он выступал наперекор действиям тупоголовых «патриотов».
В отношениях с Германией было проигнорировано завещание П.А. Столыпина о том, что Россия не нуждается в расширении территорий, ей необходимо привести в порядок государственное управление и повышать благосостояние населения, для чего необходим длительный международный мир. В начале XX века у России не было столкновений геополитических интересов с Германией, в которой правил родственный императорский дом. Однако мощные мировые силы, заинтересованные в крушении процветающей России, толкали её к войне. Внутри страны ложно понимаемые союзнические обязательства и утопические мессианские настроения (панславизм, «освобождение» Царьграда, выход к Босфору ) в обществе и правящей элите складывались в атмосферу экзальтированного лжепатриотизма и германофобии, в ней заглушались здравые голоса. И правящий слой, и оппозиция грезили: «Константинополь и достаточная часть примыкающих берегов, Hinterland… Ключи от Босфора и Дарданелл, Олегов щит на вратах Царьграда – вот заветные мечты русского народа во все времена его бытия» (П.Н. Милюков).
«“Победить всего Исмаила и овладеть Седьмихолмым”  – это и стало для русской истории “манией, подобной той, что владела католиками во время крестовых походов на Иерусалим”. Вопреки тому, что сама география континента открывала для России естественную область расширения – от европейских Вислы и Дуная до Тихого океана и от Северного Ледовитого океана до Индийского – при том, что Средиземноморье – зона Атлантики и атлантической цивилизации. Иной, чужой и чуждой» (В.И. Карпец).
За полгода до начала войны бывший министр внутренних дел Пётр Дурново в записке императору предсказывал неизбежные бедствия в случае войны с Германией: «Главная тяжесть войны выпадет на нашу долю. Роль тарана, пробивающего толщу немецкой обороны, достанется нам… Война для нас чревата огромными трудностями и не может оказаться триумфальным вхождением в Берлин. Неизбежны и военные неудачи… те или иные недочёты в нашем снабжении… При исключительной нервности нашего общества этим обстоятельствам будет придано преувеличенное значение… Начнётся с того, что все неудачи будут приписываться правительству. В законодательных учреждениях начнётся яростная кампания против него… В стране начнутся революционные выступления… Армия, лишившаяся наиболее надёжного кадрового состава, охваченная, в большей части стихийно, общим крестьянским стремлением к земле, окажется слишком деморализованной, чтобы послужить оплотом законности и порядка… Россия будет ввергнута в беспросветную анархию, исход которой не поддаётся предвидению». Министр взывал к Николаю II: «Государь! Единственным призом в этой войне может быть Галиция… только безумец может хотеть присоединить Галицию. Кто присоединит Галицию, потеряет империю» (П.Н. Дурново). (До сего дня Галиция является источником геополитической угрозы для России.) Духовное помутнение не позволило власти осознать национальные интересы, а обществу проявить подлинный патриотизм.
Иллюзия национального единства быстро развеялась, трагические тяготы войны усугубили раскол, взнуздали мании и паранойи в обществе: «Так далеко вклинились между российским обществом и российской властью – раздор, недоверие, подозрение, хитрость, в таком взаимном разладе они вступили в войну, что даже оба теперь, желая победы, подозревали другого в пораженчестве» (А.И. Солженицын). Общество наполнялось демонией разрушения, а власть теряла волю к защите государственных интересов: «Власть, как будто признавая худшее, что о ней думали, безропотно отдавала новые и новые поля деятельности в воюющей стране – самозваным комитетам, не подчиняя их никакому единому руководству. Общественные организации настаивали на своём бескорыстии и своей талантливости – и не было голоса, кто посмел бы усумниться… Всё перемешалось: члены этих комитетов получили свободный доступ в военное министерство, в отделы заказов и заготовок, от них не стало там секретов, и всё распределение заказов между заводами стало зависеть теперь от них, возбуждая к ним заискивание производителей, а их патриотическое посредничество оплачивая за казённый же счёт процентом от многомиллионных военных заказов, – для воюющей страны достаточно безумная обстановка» (А.И. Солженицын). Уступая общественному давлению, правительство разрешает учредить особые совещания, которые претендуют на руководство военным снабжением и которые легализовали самоорганизацию и разрушительную деятельность революционных сил: «Земский и Городской союзы являются колоссальной правительственной ошибкой. Нельзя было допускать подобные организации без устава и определения границ их деятельности. Их личные состав и конструкции не предусмотрены законом и правительству не известны. В действительности они являются средоточием уклоняющихся от фронта, оппозиционных элементов и разных господ с политическим прошлым. Эти союзы произвели фактическое, захватное расширение полномочий и задач» (А.Г. Щербатов).
Шизофренический раскол в национальном сознании сказывался во всём и во всех слоях общества, этот «субъективный» фактор был основной причиной разрушения жизненного уклада. Обильные материалы, свидетельствующие о духовном разложении в стране, приводит А.И. Солженицын в романе «Красное колесо». Командование армии действовало как единственная властная инстанция в стране, порождая новые катастрофические проблемы. Фронт перемалывал лучшую часть народа, а в армию сверх необходимого призываются миллионы запасников, которые оказываются брошенными на произвол между фронтом и тылом. «Обилие бездельников в серых шинелях, разгуливающих по городам, сёлам, железным дорогам и по всему лицу земли русской… Зачем изымать из населения последнюю рабочую силу, когда стоит только прибрать к рукам и рассадить по окопам всю эту толпу гуляк?» (А.В. Кривошеин). «В Москве – 30 тысяч выздоравливающих солдат, это буйная вольница, не признающая дисциплины, скандалящая, отбивающая арестованных в стычках с городовыми. В случае беспорядков вся эта орда станет на сторону толпы» (А.Г. Щербатов). Бездумно брошенные в столицы десятки тысяч запасных и выздоравливающих солдат сыграют разрушительную роль в семнадцатом году. Армейское командование инициирует массовое беженство гражданского населения из оставляемых областей вглубь России: «Из всех тяжких последствий войны – это самое неожиданное, грозное и непоправимое. И что ужаснее всего – оно не вызвано действительной необходимостью или народным порывом, а придумано мудрыми стратегами для устрашения неприятеля. По всей России расходятся проклятия, болезни, горе и бедность. Голодные и оборванные повсюду вселяют панику. Идут они сплошной стеною, топчут хлеба, портят луга, леса, за ними остаётся чуть ли не пустыня. Даже глубокий тыл нашей армии лишён последних запасов. Я думаю, немцы не без удовольствия наблюдают результаты и освобождаются от забот о населении. Устраиваемое Ставкою второе великое переселение народов влечёт Россию к революции и к гибели» (А.В. Кривошеин).
Военные власти брали под свой контроль гражданские сферы и области тыла, что дезорганизовывало управление. Поблизости к фронту в действиях военного руководства тоже проявлялась какая-то маниакальность: «У населения отбирали запасы, расплачиваясь какими-то бонами. Штабы отступали как в безумии – не во временный отход, но так разоряя местность – сжигая посевы, постройки, убивая скот, угрожая оружием землевладельцам, – как будто никогда не надеясь вернуться. От генеральских распоряжений отступающие войска провожались проклятиями… А Ставка уже проектировала отодвинуть границы театра войны – границу своей сумбурной власти и правительственного безвластия – ещё вглубь страны, до линии Тверь – Тула» (А.И. Солженицын). Опять же, трезвые голоса протеста игнорируются: «Невозможно отдать центральные губернии на растерзание орде тыловых героев. Упразднение нормальной власти – на руку революции» (А.Г. Щербатов). Естественно, такого рода безумные действия властей усугубляют общее помрачение: «Людей охватывает какой-то массовый психоз, затмение всех чувств и разума» (А.В. Кривошеин).
Неуклюжие попытки командования свалить вину за военные неудачи и грандиозное отступление лета 1915 года на евреев приводят к ожесточённой реакции Запада и к отказу западных банков в необходимых финансовых кредитах. Роковое решение Николая II об отстранении великого князя Николая Николаевича и принятии на себя поста верховного главнокомандующего во многом мотивировано стремлением императора укрыться от невыносимого бремени верховной власти в понятной ему и родной для него армии: «Вот, он отодвинулся ото всех бурь и питается показными телеграммами. Ушёл от центра власти и центра борьбы, и как это может сказаться на судьбе России? Разве на нём держалась Ставка? Разве без него мог функционировать правительственный Петроград?» (А.И. Солженицын). Правительство лишается его поддержки и защиты от разъярённого общества, бросается на произвол придворных интриг – от императрицы до Распутина. Но более всего «абсолютно неподходящий момент… Ставятся ребром судьбы России и всего мира… Ставится вопрос о судьбе династии, о самом троне, наносится удар монархической идее, в которой вся сила и будущность России! Народ ещё с Ходынки и японской кампании считает государя несчастливым, незадачливым. Напротив, великий князь – это лозунг, вокруг которого объединяются великие надежды» (А.В. Кривошеин).
Те, кого заботили судьбы страны, были единодушны: «Я жду от перемены Верховного Главнокомандования грозных последствий. Смена великого князя и вступление Государя императора явится уже не искрой, а целой свечою, брошенной в пороховой погреб. Революционная агитация работает не покладая рук, стараясь всячески подорвать остатки веры в коренные русские устои. И вдруг громом прокатится весть об устранении единственного лица, с которым связаны чаяния победы. О царе с первых дней царствования сложилось в народе убеждение, что его преследуют несчастья во всех начинаниях» (А.Д. Самарин). Даже лидер оппозиционной Думы взывает: «Государь! Вы являетесь символом и знаменем – и не имеете права допустить, чтобы на это священное знамя могла пасть какая-либо тень. Вы должны быть вне и выше органов власти, на обязанности которых лежит непосредственное отражение врага. Неужели вы добровольно отдадите вашу неприкосновенную особу на суд народа, – а это есть гибель России. Вы решаетесь сместить Верховного Главнокомандующего, в которого безгранично ещё верит русский народ. Народ не иначе объяснит ваш шаг, как внушённый окружающими вас немцами. В понятии народном явится сознание безнадёжности положения и наступившего хаоса в управлении. Армия упадёт духом, а внутри страны неизбежно вспыхнет революция и анархия, которые сметут всё, что  стоит на их пути» (М.В. Родзянко). Практически все видели, что грядёт революционная катастрофа, многие указывали на способы противодействия ей. Но какая-то роковая безысходность покрыла Россию: если к кому-нибудь возвращалось здравомыслие, то их голоса тонули в вакханалии безрассудства.
С уходом в Ставку Николай II оградился от ненавистного для него общества. У него были основания не любить лидеров зарвавшейся общественности и не доверять им, но бремя ответственности верховной власти требует возвыситься над личными неприятиями и поддержать любую возможность единения общества и власти в грозный момент: «Но – когда-то и к чему-то же надо было склонять самодержцу ухо, хотя бы в четверть наклона. Можно было представить, что в этой огромной стране есть думающие люди и кроме придворного окружения, что Россия более разномысленна, чем только гвардия и Царское Село? Эти беспокойные подданные рвались к стопам монарха не с кликами низвержения или военного поражения, но – войны до победного конца. Просила общественность – политических уступок, но можно было отпустить хоть царской ласки, хороших слов. Выйти и покивать светлыми очами. Всё это было у них неискренне? Ну что ж, на то ремесло правления. Нельзя отсекать пути доверия с обществом – все до последнего… всё же – смертельная рознь власти с обществом была болезнь России, и с этой болезнью нельзя было шагать гордо победно до конца. Любя Россию, надо было мириться с нею со всей и с каждой. И ещё не упущено было помириться. Но за десятками нерастворных дубовых дверей неуверенно затаился царь. Пребывающему долго в силе бывает опрометчиво незаметен приход слабости, даже и несколько их – включая последний… Но ещё со смертью Александра III умерла энергия династии и её способность говорить открытым, полным голосом» (А.И. Солженицын). Робость, подозрительность, безволие Николая II были усилены, а достоинства ослаблены атмосферой духовного разложения, проникающей через сословные перегородки и дубовые двери. В обществе были искренние монархисты, которые могли послужить опорой трону, но они подвергались шельмованию и оказались без поддержки верховной власти. «Им тяжко оттого, что они верны династии, которая потеряла верность сама себе, когда самодержец как бы околдован внутренним бессилием, им тяжко оттого, что они должны подпирать столп, который сам заколебался. Но – какой же путь показать, когда шатаются колонны принципов и качается свод династии? Самодержавие – без самодержца!.. Правые – рассеяны, растеряны, обессилены. Если уж и верные люди не нужны Государю?.. Если сама Верховная власть забыла о правых и покинула их?» (А.И. Солженицын).
Трихины, носящиеся в воздухе (выражение Ф.М. Достоевского), многих лишали разума, у способных сознавать происходящее поражали волю. «Перед громким самоуверенным голосом образованного общества лишь редкое стойкое правительство смеет упереться, подумать, решить самостоятельно. А русское правительство под укорами и настояниями общественности то уступало, то колебалось, то забирало уступки назад. Его воля была размыта, текла такой же жижей, как русские осенние грунтовые дороги» (А.И. Солженицын). Правительство было неспособно на волевые действия, если на что-то решалось – не получало поддержки у безвольной верховной власти: «Правительством овладела и высшая нервность, и чувство бессилия. Министры горячо и подолгу обсуждали все проблемы, и обрывали обсуждения, и не решались постановить, и сами всё более видели, что от их обсуждений ничего не зависит. У них не было мер и методов воздействия, и даже при крайнем возмущении они не находили, как заставить, а только – поговорить, предупредить, внушить. Они ни в чём не проявляли решительности, категорического мнения, противостояния. Не только отобрана была от них четвёртая часть страны в управление генералов, но и в остальной её части они не имели ни в ком опоры, ощущали себя как бы висящими в воздухе. По рождению правительства и подчинению его естественная поддержка могла быть от монарха – но тот почти не ставил их ни во что, устранился от них и не прислушивался к их мнениям. Земский и Городской Союзы распоряжались по всей стране, не спрашивая правительства. Дума и общество всё ярее действовали захватно, игнорировали правительство начисто – а в законодательной деятельности Дума только тормозила всё, так что ни одного серьёзного закона уже нельзя было провести, тем более спешного» (А.И. Солженицын). По меткому выражению И.Г. Щегловитова, «паралитики власти что-то слабо боролись с эпилептиками революции».
Воюющие «демократические» страны приостановили полноценную парламентскую деятельность (функционировали только комиссии законодательных палат), а в монархической России с думских трибун во время кровопролитной войны впрямую призывали смести правительство: «Та катастрофа, которая совершается, может быть предотвращена только немедленной сменой исполнительной власти… Мы должны сказать тем, кто сейчас не по праву держит в своих руках флаг: Уйдите, вы губите страну! А мы хотим её спасти. Дайте нам управлять страной, иначе она погибнет!» (А.Ф. Керенский). (Известно, как вскоре распорядятся властью спасители страны.) «Можно представить, что в западных парламентах и самая крайняя оппозиция всё-таки чувствует на себе тяготение государственного и национального долга: участвовать в чём-то же и конструктивном, искать какие-то пути государственного устроения даже и при неприятном для себя правительстве. Но российские социал-демократы, трудовики, да и многие кадеты, совершенно свободны от сознания, что государство есть организм с повседневным сложным существованием, и как ни меняй политическую систему, а день ото дня живущему в государстве народу всё же требуется естественно существовать. Все они, и чем левее – тем едче, посвящают себя только поношению этого государства и этого правительства» (А.И. Солженицын).
Страна вела смертельную войну, народ нёс миллионные потери, власть, худо-бедно, решала насущные проблемы, но общество в столицах будто на другой планете: «Множество красиво одетого и явно праздного народа, не с фронта, отдыхающего – но свободно веселящегося. Переполненные кафе, театральные афиши – все о сомнительных “пикантных фарсах” заливистые светы кинематографов… – какой нездоровый блеск, и какая поспешная нервность лихачей – и всё это одновременно с нашими сырыми тёмными окопами? Слишком много увеселений в городе, неприятно. Танцуют на могилах» (А.И. Солженицын).
Нарастающий раскол и хаос создавали оптимальные условия для разрушительной деятельности радикального крыла идеомании. В воюющих «демократических» странах печать была под контролем властей. В России же во время войны отсутствовала гражданская цензура, военная действовала только на театре военных действий и ограничивалась узкой «профессиональной» тематикой – запрещала материалы, которые могли служить осведомлению противника. Правительственные чиновники в большинстве своём адекватно оценивали ситуацию, но бессильны что-то изменить: «Наши союзники – в ужасе от разнузданности, какая царит в русской печати» (С.Д. Сазонов). «Наши газеты совсем взбесились. Всё направлено к колебанию авторитета правительственной власти. Это не свобода слова, а чёрт знает что такое. Даже в 1905-м они себе не позволяли таких безобразных выходок. Его Величество указал тогда, что в революционное время нельзя к злоупотреблениям печати руководствоваться только законом, допускать безнаказанное вливание в народ отравы. Военные цензоры не могут оставаться равнодушны к газетам, если те создают смуту» (И.Л. Горемыкин).
Слова премьер-министра не возымели никаких последствий, пресса превращается в эффективный канал вливания в народ отравы: «Наша печать переходит все границы даже простых приличий. Масса статей совершенно недопустимого содержания и тона. До сих пор только московские газеты, но за последние дни и петроградские будто с цепи сорвались. Сплошная брань, возбуждение общественного мнения против власти, распускание сенсационных ложных известий. Страну революционизируют на глазах у всех – и никто не хочет вмешаться… Распространение революционных настроений полезнее врагу всяких других прегрешений печати» (А.В. Кривошеин).
Ни правящий слой, ни власть не были способны идейно противостоять целенаправленной революционной пропаганде, ибо сами были подвержены либеральным формам идеомании. «На революционную агитацию десятилетиями смотрело правительство Николая II как на неизбежно текущее, необоримое, да уже и привычное зло. Никогда в эти десятилетия правительство не задалось создать свою противоположную агитацию в народе, разъяснение и внедрение сильных мыслей в защиту строя. Да не только рабочим, да не только скученным тёмным солдатам – крестьянам правительство, через никогда не созданный пропагандный аппарат, никогда не пыталось ничего разъяснить, – но даже весь офицерский корпус зачем-то оберегало девственно-невежественным в государственном мышлении. Вопреки шумным обвинениям либеральной общественности правительство крайне вяло поддерживало и правые организации, и правые газеты, – и такие рыцари монархии, как Лев Тихомиров, захиревали в безвестности и бессилии. И не вырастали другие» (А.И. Солженицын).
Невиданная в мировой истории по масштабам и жертвам война сама по себе не могла не обострить все проблемы огромной страны, находившейся на переходе к новому жизненному укладу. Впервые в истории были вооружены многие миллионы жителей, впервые столь масштабная война шла столь долго и обрекала миллионы людей на кошмар и разложение невыносимых условий фронтов. Ко всему этому добавлялось целенаправленное духовное разложение, внедряемое образованными слоями. Война была проиграна задолго до её окончания, несмотря на огромные ресурсы России, ибо в душах людей рухнули основополагающие духовные устои: «Вся эта длинная цепь отдельных гибельных действий, из которых слагалось постепенное, быстро нарастающее крушение русской государственности, несостоятельность большинства правителей, неуклонность порядка, в котором лучшие люди вытеснялись всё худшими, и роковая слепота общественного мнения, всё время поддерживающего худшее против лучшего, – всё это лишь внешние симптомы более общей, более глубоко коренившейся болезни национального организма» (С.Л. Франк).
Так духи злобы разрушали традиционные формы жизни, органичный уклад души и быта, разлагали религиозное и нравственное сознание, чувство гражданского долга и ответственности, парализовали возможное сопротивление. Сознание общества пленяли болотные огни: духи позитивизма и рационализма, атеизма и материализма, коммунизма и социализма. «Революционный социализм, в своей чистой, ничем не смягчённой и не нейтрализованной эссенции, оказался для нас ядом, который, будучи впитан народным организмом, не способен выделить из себя соответствующих противоядий и привел к смертельному заболеванию, к гангренозному разложению мозга и сердца русского государства… Разрушительность социализма в последнем счёте обусловлена его материализмом – отрицанием в нём единственных подлинно зиждительных и объединяющих сил общественности – именно органических внутренне духовных сил общественного бытия. Интернационализм – отрицание и осмеяние организующей духовной силы национальности и национальной государственности, отрицание самой идеи права как начала сверхклассовой и сверхиндивидуальной справедливости и объективности в общественных отношениях, непонимание зависимости материального и морального прогресса от внутренней духовной годности человека, от его культурной воспитанности в личной и общественной жизни, механический и атомистический взгляд на общество как на арену чисто внешнего столкновения разъединяющих, эгоистических сил – таковы главные из отрицательных и разлагающих мотивов этого материализма» (С.Л. Франк).

среда, 13 июня 2018 г.

ТВОРЕНИЕ. ГРЕХОПАДЕНИЕ. 10. Бо­же­ст­вен­ное Пре­дус­та­нов­ле­ние. Об­раз змея. Дере­во По­зна­ния.




Бо­же­ст­вен­ное Пре­дус­та­нов­ле­ние

В пер­вом сою­зе-за­ве­те Бо­га с че­ло­ве­ком (Быт. 2, 16-18) впер­вые при­от­кры­ва­ет­ся тай­на гря­ду­щей пред­на­зна­чен­но­сти че­ло­ве­ка. Адам – вбли­зи Бо­га (в раю), в еди­не­нии с Твор­цом. Вку­сив от Де­ре­ва По­зна­ния до­б­ра и зла, че­ло­век ото­рвёт­ся от Бо­га, из эона вечности низ­ри­нет­ся в смерть: ибо в день, в ко­то­рый ты вку­сишь от не­го, смер­тью ум­рёшь. Это не столь­ко за­прет, сколько со­об­ще­ние о гря­ду­щем и пре­дос­те­ре­же­ние о по­след­ст­ви­ях (и за­по­ве­дал Гос­подь Бог че­ло­ве­ку).
Адам – пер­во­об­раз че­ло­ве­ка, вы­ра­зи­тель и хо­зя­ин ие­рар­хии пер­во­об­ра­зов ми­ра. В нём сли­ва­ет­ся и во­ля Бо­же­ст­вен­ная (Бо­жие ды­ха­ние жиз­ни), и во­ля твар­ная (прах зем­ной). По­это­му в его ли­це мир пер­во­об­ра­зов при­зван совершить вы­бор: со­гла­сить­ся или не со­гла­сить­ся на низ­вер­же­ние в ха­ос зем­ли. От­па­де­ние в хао­ти­че­скую сти­хию не­об­хо­ди­мое ус­ло­вие пре­об­ра­же­ния её в гар­мо­нич­ное бы­тие. Ибо путь к выс­ше­му бы­тию ле­жит че­рез от­па­де­ние в низ­шее:
«…мо­ре рас­по­ло­же­но в про­стран­ном мес­те, что­бы быть глу­бо­ким и без­мер­ным; но вход в не­го на­хо­дит­ся в тес­ном мес­те, так что по­до­бен ре­кам. Кто по­же­лал бы вой­ти в мо­ре и ви­деть его, или гос­под­ство­вать над ним, тот, ес­ли не прой­дет тес­но­ты, как мо­жет дой­ти до ши­ро­ты? Или иное по­до­бие: го­род по­стро­ен и рас­по­ло­жен на рав­ни­не, и на­пол­нен все­ми бла­га­ми; но вход в не­го те­сен и рас­по­ло­жен на кру­тиз­не так, что по пра­вую сто­ро­ну огонь, а по ле­вую глу­бо­кая во­да. Ме­ж­ду ни­ми, то есть ме­ж­ду ог­нём и во­дою, ле­жит лишь од­на сте­зя, на ко­то­рой мо­жет по­мес­тить­ся не бо­лее, как толь­ко сту­пень че­ло­ве­ка. Ес­ли го­род этот бу­дет дан в на­след­ст­во че­ло­ве­ку, то как он по­лу­чит своё на­след­ст­во, ес­ли ни­ко­гда не пе­рей­дёт ле­жа­щей на пу­ти опас­но­сти?» (3 Езд. 7, 3-9).
Че­ло­ве­че­ско­му ду­ху, что­бы вой­ти в мо­ре бес­смер­тия, пред­сто­ит прой­ти тес­ную и тер­ни­стую зем­ную сте­зю.
Рай­ский мир сотворён не са­мо­дос­та­точ­ным. Со­ве­чен ему мир иной, низ­ший, ле­жа­щий во тьме и сте­наю­щий к све­ту. Рай­ское бы­тие че­ло­ве­ка не­пол­но. Мир пер­во­об­ра­зов при­зван к во­пло­ще­нию для пре­об­ра­же­ния хао­са зем­ли, – в этом Бо­же­ст­вен­ное Пре­дус­та­нов­ле­ние. Путь к выс­ше­му, пол­но­му бы­тию ле­жит че­рез от­па­де­ние в низ­шее, че­рез бо­лез­нен­ное от­па­де­ние от Бо­га. И по­это­му это «гре­хо­па­де­ние».


Об­раз змея

«Змей был хит­рее всех зве­рей по­ле­вых, ко­то­рых соз­дал Гос­подь Бог. И ска­зал змей же­не: под­лин­но ли ска­зал Бог: не ешь­те ни от ка­ко­го де­ре­ва в раю? И ска­за­ла же­на змею: пло­ды с де­рев мы мо­жем есть, толь­ко пло­дов де­ре­ва, ко­то­рое сре­ди рая, ска­зал Бог, не ешь­те их и не при­ка­сай­тесь к ним, что­бы вам не уме­реть. И ска­зал змей же­не: нет, не ум­рё­те, но зна­ет Бог, что в день, в ко­то­рый вы вку­си­те их, от­кро­ют­ся гла­за ва­ши, и вы бу­де­те, как бо­ги, знаю­щие доб­ро и зло. И уви­де­ла же­на, что де­ре­во хо­ро­шо для пи­щи, и что оно при­ят­но для глаз и во­ж­де­лен­но, по­то­му что даёт зна­ние; и взя­ла пло­дов его и ела; и да­ла так­же му­жу сво­ему, и он ел. И от­кры­лись гла­за у них обо­их, и уз­на­ли они, что на­ги, и сши­ли смо­ков­ные ли­стья, и сде­ла­ли се­бе опоя­са­ния» (Быт. 3, 1-7).
Слож­ный об­раз змея не­воз­мож­но све­сти к зло­му на­ча­лу, ис­ку­шаю­ще­му не­вин­ных Пер­во­лю­дей, так как в ми­ре не­бес­ных пер­во­об­ра­зов нет раз­де­ле­ния на доб­ро и зло.
В древ­но­сти об­раз змея оли­це­тво­рял про­из­во­дя­щую си­лу зем­ли, по­это­му он был ат­ри­бу­том куль­та пло­до­ро­дия, ли­бо фал­ли­че­ским сим­во­лом. Об­раз змея так или ина­че свя­зы­вал­ся с хто­ни­че­ски­ми (про­ис­хо­дя­щи­ми от зем­ли) бо­же­ст­ва­ми. Во мно­гих тра­ди­ци­ях хто­ни­че­ские функ­ции змея от­ра­жа­ют­ся в его на­зва­нии, об­ра­зо­ван­ном (как и в сла­вян­ских язы­ках) от на­зва­ния зем­ли: в эфи­оп­ском – зверь зем­ли, в еги­пет­ском – сын зем­ли, жизнь зем­ли.
В боль­шин­ст­ве древ­них ми­фо­ло­гий об­раз змея вы­ра­жал и обо­зна­чал, пре­ж­де все­го, мощь и по­тен­ции зем­ных сти­хий. Причём сти­хии эти не про­яв­ля­ли се­бя од­но­знач­но ко злу. В сла­вян­ских ми­фо­ло­ги­ях об­раз змея тес­но свя­зан с ми­ром пред­ков и час­то яв­ля­ет­ся древ­ней­шим пред­ком. Змей не­ред­ко бес­смер­тен, что зна­чит, в этом об­ра­зе про­яв­ля­ют­ся на­ча­ла, ле­жа­щие в ос­но­ва­ни­ях, ис­то­ках ис­то­рии. Змей об­ла­да­ет сверхъ­ес­те­ст­вен­ны­ми спо­соб­но­стя­ми, управ­ля­ет при­род­ны­ми сти­хия­ми и за­щи­ща­ет по­кро­ви­тель­ст­вуе­мых им лю­дей от сти­хий­ных бед­ст­вий. У мно­гих на­ро­дов змей был сим­во­лом муд­ро­сти, в ча­ст­но­сти, змея бы­ла од­ним из ат­ри­бу­тов гре­че­ской бо­ги­ни муд­ро­сти Афи­ны.
«В ар­хаи­че­ских кос­мо­го­ни­че­ских ми­фах Ев­ра­зии и Аме­ри­ки Змей осу­ще­ст­в­ля­ет разъ­е­ди­не­ние и со­еди­не­ние не­ба и зем­ли… В Древ­нем Егип­те изо­бра­же­ние змеи при­кре­п­ля­лось ко лбу фа­рао­на как знак его цар­ст­во­ва­ния на не­бе и на зем­ле… Древ­не­ин­дий­ский ми­ро­вой Змей… пред­став­лял­ся как дер­жа­щий на се­бе зем­лю. Сход­ная кос­ми­че­ская функ­ция ми­ро­во­го Змея из­вест­на в скан­ди­нав­ской (Змей, жи­ву­щий в океа­не и опоя­сы­ваю­щий всю зем­лю) и еги­пет­ской (Змей, Ок­ру­жаю­щий Зем­лю) ми­фо­ло­ги­ях… С хто­ни­че­ской при­ро­дой Змея свя­за­но и пред­став­ле­ние о бо­гат­ст­вах или со­кро­ви­щах, ко­то­рые он обе­ре­га­ет в зем­ле или под зем­лей и мо­жет при­нес­ти в дом (в Аф­ри­ке, Ин­дии, у сла­вян и др.). Хто­ни­че­ские чер­ты зем­ли-це­ли­тель­ни­цы от­чёт­ли­во про­сле­жи­ва­ют­ся в об­ра­зе гре­че­ско­го бо­га вра­че­ва­ния Аск­ле­пия, ко­то­рый пред­став­лял­ся в ви­де змеи (змея бы­ла так­же и ат­ри­бу­том Аск­ле­пия) Ес­ли в ар­хаи­че­ских ми­фо­ло­ги­ях роль Змея, со­еди­няю­ще­го не­бо и зем­лю, ча­ще все­го двой­ст­вен­на (он од­но­вре­мен­но и бла­го­де­те­лен, и опа­сен), то в раз­ви­тых ми­фо­ло­ги­че­ских сис­те­мах (где Змей час­то но­сит чер­ты дра­ко­на, внеш­не от­ли­чаю­ще­го­ся от обыч­ной змеи) не­ред­ко обнаруживается, пре­ж­де всего, его от­ри­ца­тель­ная роль как во­пло­ще­ния ниж­не­го (вод­но­го, под­зем­но­го или по­тус­то­рон­не­го) ми­ра; связь Змея с жен­ским на­ча­лом то­гда ча­ще все­го ос­мыс­ля­ет­ся в ду­хе мо­ти­ва при­не­се­ния жен­щи­ны (де­вуш­ки) в дань Змею» («Ми­фы на­ро­дов ми­ра»).
Всё это го­во­рит о том, что змей не оли­це­тво­рял злое на­ча­ло само по себе, но ско­рее вы­ра­жал хао­ти­че­ские сти­хии, час­тию упо­ря­до­чи­ваю­щие­ся са­ми в се­бе и имею­щие в си­лу это­го на­чат­ки до­б­рых стрем­ле­ний. Мно­гие чер­ты это­го об­раза го­во­рят о том, что он яв­ля­ет­ся во­пло­ще­ни­ем низ­ших сущ­но­стей, тя­ну­щих­ся к выс­шим сфе­рам и к выс­шим соб­ст­вен­ным со­стоя­ни­ям: ог­нен­ная при­ро­да змея, осо­бая бла­го­склон­ность и тя­га змея к кра­си­вым жен­щи­нам, по­яв­ле­ние пе­ред ни­ми в об­ра­зе кра­сав­ца. По­след­нее ока­зы­ва­ет­ся наи­бо­лее ар­хаи­че­ским об­ра­зом низ­шей со­фий­но­сти, как глу­бин­ной тя­ги без­образ­но­го и без­образ­но­го к пре­крас­но­му и гар­мо­нич­но­му. Хао­ти­че­ское тя­го­те­ние это мо­жет про­яв­лять­ся и в аг­рес­сив­ных фор­мах.
Та­ким об­ра­зом, в древ­но­сти, в том чис­ле и в Биб­лии, змей не яв­лял­ся толь­ко об­ра­зом зла, но ско­рее на­ча­ла ам­би­ва­лент­но­го – двой­ст­вен­но­го, спо­соб­но­го в раз­лич­ных об­стоя­тель­ст­вах как к до­б­ру, так и к злу, не­су­ще­го в се­бе как со­зи­да­тель­ные стрем­ле­ния, так и раз­ру­ши­тель­ные сти­хии. Трак­тов­ка об­раза змея как оли­це­тво­ре­ния зла, в том чис­ле и в рус­ских сказ­ках, воз­ник­ла поз­же, во мно­гом в свя­зи и под влия­ни­ем тра­ди­ции тол­ко­ва­ния биб­лей­ско­го ска­за­ния о гре­хо­па­де­нии.
В кни­ге Бы­тия змей во­пло­ща­ет, ско­рее все­го, соб­ст­вен­ную во­лю пер­во­здан­ной зем­ли. Ос­тав­лен­ная са­мой се­бе мощь зем­ли не спо­соб­на на со­зи­да­ние и да­же на са­мо­со­хра­не­ние, так как ну­ж­да­ет­ся в оп­ло­до­тво­ряю­щем твор­че­ском на­ча­ле. Жен­ст­вен­ная сти­хия зем­ли жа­ж­дет пре­об­ра­зо­ва­тель­но­го воз­дей­ст­вия. Змей и ока­зы­ва­ет­ся об­ра­зом тех зем­ных на­чал, ко­то­рые вле­ко­мы к не­бу, хто­ни­че­ских сти­хий, тя­ну­щих­ся к пре­об­ра­же­нию. Это под­твер­жда­ет­ся и тем, что во мно­гих ар­хаи­че­ских ми­фо­ло­ги­ях змей иг­рал роль сим­во­ла, свя­зы­ваю­ще­го не­бо и зем­лю.
Итак, в змее яви­лась ак­тив­ность без­дон­но­го хао­са, взы­ваю­ще­го к пре­об­ра­же­нию, и та муд­рость («…будь­те муд­ры, как змии…» – Мф. 10, 16) тво­ре­ния Божь­е­го, в ко­то­рой про­яв­ля­ет­ся тя­га к вы­пол­не­нию Бо­же­ст­вен­но­го Пре­дус­та­нов­ле­ния.


Дере­во По­зна­ния

Бо­же­ст­вен­ное на­ча­ло у Перволюдей вызывает у них не­удов­ле­тво­рен­ность невоплощённым (рай­ским) со­стоя­ни­ем. Они чув­ст­вуют не­за­кон­чен­ность сво­его не­бес­но­го по­ло­же­ния, ощущают призвание к некоему ответственному свершению, по­треб­ность рас­про­стра­нить ду­хов­ность на низ­шие сферы. Их бо­го­по­доб­ная сво­бо­да наделяет чув­ст­вом от­вет­ст­вен­но­сти за судь­бы ми­ро­зда­ния. Но всё это ещё про­яв­ля­ет­ся как неосознанное томление существующим и тяготение к совершенному.
Первобытийный импульс свободы ориентирует их за пре­де­лы бла­го­по­луч­но­го, но незаконченного со­стоя­ния. Но ку­да и как – не­из­вест­но, и по­то­му век­тор всех не­осоз­нан­ных влечений на­прав­ля­ет­ся на Де­ре­во По­зна­ния. Внут­рен­няя не­удов­ле­тво­рен­ность и ощу­ще­ние соб­ст­вен­ной не­за­кон­чен­но­сти вы­зы­ва­ют стрем­ле­ние по­нять и по­знать се­бя: в ка­ком ка­че­ст­ве и для че­го че­ло­век соз­дан та­ко­вым?
«И уви­де­ла же­на, что де­ре­во хо­ро­шо для пи­щи, и что оно при­ят­но для глаз и во­ж­де­лен­но, по­то­му что даёт зна­ние…» (Быт. 3, 6). Это вле­че­ние про­яв­ля­ет­ся в жен­ской по­ло­ви­не че­ло­веч­но­сти, ибо жен­ст­вен­ность выражает по­тен­ции че­ло­ве­че­ской при­ро­ды. Зов зем­ных сти­хий, явив­ший­ся в об­ра­зе змея, ото­звал­ся в жен­ском ло­не че­ло­ве­че­ст­ва.
«И ска­зал змей же­не: под­лин­но ли ска­зал Бог: не ешь­те ни от ка­ко­го де­ре­ва в раю?» (Быт. 3, 1). В этом за­клю­че­но во­про­ша­ние: что до­под­лин­но ска­зал этим Бог, что ис­тин­но­го в этих сло­вах, что вам ещё не от­кры­то. Бы­ло ска­за­но: «…не ешь­те их и не при­ка­сай­тесь к ним, что­бы вам не уме­реть» (Быт. 3, 3). В этих сло­вах ин­то­на­ция за­пре­та не до­ми­ни­ру­ет, а более содержится пре­дос­те­ре­же­ние о гря­ду­щей смер­ти, как ре­зуль­та­те оп­ре­де­лён­но­го ша­га. Гос­подь не на­ла­га­ет пря­мо­го и пол­но­го за­пре­та, что вы­ра­жа­лось бы жёстко по­ве­ли­тель­ным гла­го­лом «за­пре­щаю», «по­ве­ле­ваю», но со­об­ща­ет­ся об этом бо­лее мяг­ко и обя­за­тель­но с пре­дос­те­ре­же­ни­ем о по­след­ст­ви­ях: не ешь­те, что­бы вам не уме­реть. Гос­подь от­кры­ва­ет Пер­во­че­ло­ве­ку по­след­ст­вия то­го или ино­го его по­ступ­ка.
Ска­за­но, что, по­знав доб­ро и зло, че­ло­век ста­но­вит­ся смерт­ным, к веч­но­му бы­тию при­ба­вит­ся смерт­ное. Но его рай­ская сущ­ность бес­смерт­на, ду­ша че­ло­ве­ка веч­на, о чём и на­по­ми­на­ет змей: нет, не ум­рёте.
Всё про­ис­хо­дит в ре­аль­но­стях не­ба, где нет раз­де­ле­ния на доб­ро и зло, на ис­ти­ну и ложь. И по­это­му всё, что со­вер­ша­ет­ся и го­во­рит­ся, – ис­тин­но и бла­го.
«И ска­зал змей же­не: нет, не ум­рёте, но зна­ет Бог, что в день, в ко­то­рый вы вку­си­те их, от­кро­ют­ся гла­за ва­ши, и вы бу­де­те, как бо­ги, знаю­щие доб­ро и зло» (Быт. 3, 4-5). Этим со­об­ща­ет­ся о том, что Бог зна­ет, а че­ло­ве­ку ещё не при­от­кры­то, но со вку­ше­ни­ем пло­да по­зна­ния про­яс­нит­ся ду­хов­ный взор че­ло­ве­ка, и он, как ис­тин­но бо­го­по­доб­ное су­ще­ст­во, уз­рит глу­би­ну бы­тия и суть ве­щей.
В ре­зуль­та­те внут­рен­не­го эк­зи­стен­ци­аль­но­го диа­ло­га раз­но­по­ляр­ных на­чал в при­ро­де че­ло­ве­ка (ду­ха не­ба и во­ли зем­ли) ему при­от­кры­ва­ет­ся глу­бин­ный смысл про­ис­хо­дя­ще­го: и уви­де­ла же­на, что де­ре­во хо­ро­шо для пи­щи, и что оно при­ят­но для глаз и во­ж­де­лен­но.
Так как все про­ис­хо­дит в сфе­ре ду­хов­ной, то речь идёт не о плот­ской пи­ще и не о низ­мен­ном во­ж­де­ле­нии. Ду­хов­ным гла­зом уви­де­но, ис­пы­та­но ду­хов­ное вле­че­ние к ду­хов­ной пи­ще. И дей­ст­ви­тель­но, а не ил­лю­зор­но всё в этом ми­ре, в том чис­ле и са­мо де­ре­во, и его пло­ды, – хо­ро­шо, то есть бла­го и ко бла­гу. Сам Гос­подь ска­зал обо всём, что Им соз­да­но: «хо­ро­шо весь­ма…» (Быт. 1, 31). Для че­ло­ве­ка же де­ре­во хо­ро­шо, «по­то­му что даёт зна­ние…» (Быт. 3, 6).
Ева со­вер­ша­ет пер­вый шаг, ко­то­рый оп­ре­де­ля­ет даль­ней­шую судь­бу че­ло­ве­ка. В муж­чи­не че­ло­век – ак­тив­ный дея­тель, тво­рец, но в жен­щи­не он со­еди­нён с ма­те­ри­ей твор­че­ст­ва и че­рез неё по­лу­ча­ет на­прав­лен­ность и им­пульс к твор­че­ст­ву: «…и взя­ла пло­дов и ела; и да­ла так­же му­жу сво­ему, и он ел” (Быт. 3, 6). И муж­чи­на обос­но­ван­но мо­жет ска­зать впо­след­ст­вии Бо­гу: «…же­на, ко­то­рую Ты мне дал, она да­ла мне от де­ре­ва, и я ел» (Быт. 3, 12). Бог дал Ада­му же­ну, чем на­де­лил че­ло­ве­че­скую при­ро­ду жен­ст­вен­ной при­ро­дой, при­зван­ной ус­лы­шать го­лос зем­ли и до­не­сти его до муж­ско­го, ко­то­рое пред­на­зна­че­но дей­ст­во­вать, по­ве­ле­вать, тво­рить.
Ко­гда Пер­во­че­ло­век вку­сил от Де­ре­ва По­зна­ния до­б­ра и зла, то этим он ещё не со­вер­шил непосредственно зло­го по­ступ­ка. Ес­ли бы бы­ло так, то это оз­на­ча­ло бы, стро­го го­во­ря, что Ева со­рва­ла плод де­ре­ва зла, а не «де­ре­ва по­зна­ния до­б­ра и зла…» (Быт. 2, 17). К то­му же, как пи­шет свящ. Александр Мень, «ха­рак­тер­ное вет­хо­за­вет­ное сло­во доб­ро и зло” (“тов вэ-ра”) не име­ло пря­мо­го нрав­ст­вен­но­го смыс­ла. Бу­к­валь­нотовоз­на­ча­ет не аб­ст­ракт­ноедоб­ро”, апо­лез­ное”, “доб­рое”, “доб­ро­ка­че­ст­вен­ное”, и, со­от­вет­ст­вен­но, сло­во раоз­на­ча­етху­дое”, “вред­ное”, “опас­ное”. А вме­сте они пред­став­ля­ли со­бой идио­ма­ти­че­ское вы­ра­же­ние, оз­на­чав­шее все на све­те”, “все важ­ное для че­ло­ве­ка”, “все сто­ро­ны жиз­ни Та­ким об­ра­зом, биб­лей­ское Дре­во мож­но на­звать про­сто Дре­вом По­зна­ния».
Пер­вые лю­ди от­ве­да­ли в раю не плод гре­ха, а плод по­зна­ния, ко­то­рый сам по се­бе по­ле­зен и добр. То, что тра­ди­ци­он­но трак­то­ва­лось как без­ус­лов­ный за­прет Бо­га, мож­но по­ни­мать как пре­ду­пре­ж­де­ние о по­след­ст­ви­ях. Гос­подь пре­дос­те­ре­гал Ада­ма и Еву о не­об­ра­ти­мо­сти ка­та­ст­ро­фи­че­ских для их не­вин­но­го со­стоя­ния по­след­ст­ви­ях вку­ше­ния пло­дов по­зна­ния. От­крыв­шее­ся зна­ние вы­во­дит че­ло­ве­ка из мла­ден­че­ст­ва и ста­вит пе­ред не­от­вра­ти­мо­стью соб­ст­вен­но­го вы­бо­ра и дей­ст­вия. Акт по­зна­ния воз­во­дит че­ло­ве­ка в со­стоя­ние взрос­ло­го от­вет­ст­вен­но­го су­ще­ст­ва.
От­ны­не нет об­рат­но­го пу­ти, по­знав всё на све­те, уже не­воз­мож­но вер­нуть се­бе ин­фан­тиль­ную не­вин­ность и без­за­бот­ность. С это­го мгно­ве­ния че­ло­век обя­зан со­от­вет­ст­во­вать дос­то­ин­ст­ву сво­бод­но­го и от­вет­ст­вен­но­го су­ще­ст­ва. За­прет Бо­га рас­про­стра­ня­ет­ся толь­ко на воз­мож­ную не­уве­рен­ность и не­ре­ши­тель­ность, ли­бо лег­ко­мыс­лие и празд­ное лю­бо­пыт­ст­во, при ко­то­рых гре­хов­но бы­ло бы со­вер­шать са­мый глав­ный по­сту­пок в бы­тии. Бог за­пре­ща­ет при­ка­сать­ся к пло­дам Де­ре­ва По­зна­ния роб­кой ру­кой. В то же вре­мя Гос­подь пре­ду­пре­ж­да­ет о без­мер­ной от­вет­ст­вен­но­сти, ко­то­рая на­кла­ды­ва­ет­ся на лю­дей этим по­ступ­ком. Но Бог ос­тав­ля­ет за че­ло­ве­ком сво­бо­ду ре­ше­ния и вы­бо­ра.

пятница, 8 июня 2018 г.

ТВОРЕНИЕ. ГРЕХОПАДЕНИЕ. 8. Цель тво­ре­ния 9. Соз­да­ние пер­во­об­ра­за че­ло­ве­ка




Соз­да­ние не­ба и зем­ли не цель и не итог тво­ре­ния. Это – при­уго­тов­ле­ние к тво­ре­нию, вы­де­ле­ние в Бо­же­ст­вен­ном бы­тии ре­аль­но­стей, пред­на­зна­чен­ных к даль­ней­ше­му пре­об­ра­зо­ва­нию. «За­да­ча со­стоя­ла в том, что­бы за­пол­нить эту безд­ну, ос­ве­тить эту тьму, оп­ло­до­тво­рить это бес­плод­ное ло­но, и на­ко­нец, путём со­во­куп­но­го дей­ст­вия обо­их ми­ров вы­звать к жиз­ни по­лу­зем­ное и по­лу­не­бес­ное су­ще­ст­во­ва­ние, спо­соб­ное объ­ять в своём един­ст­ве со­во­куп­ность тво­ре­ния и свя­зать её с Бо­гом сво­бод­ной и жи­вой свя­зью, во­пло­тив в соз­дан­ном об­ра­зе веч­ную Пре­муд­рость Бо­же­ст­ва» (Вл. Со­ловь­ев). Не­бо долж­но сой­ти на зем­лю, зем­ля же долж­на об­рес­ти не­бо и этим пре­об­ра­зить­ся. Зем­ной ха­ос дол­жен про­ник­нуть­ся гар­мо­ни­ей ми­ра не­бес­но­го.
Все­мо­гу­щий Бог мо­жет соз­дать не­что и вне Се­бя. Но это зна­чит, что Бог вы­де­лил ме­сто для это­го из Се­бя, ибо Он – всё. И это оз­на­ча­ет са­мо­ог­ра­ни­че­ние Бо­га во имя по­став­лен­ной Им це­ли. О са­мо­ог­ра­ни­че­нии Все­мо­гу­ще­го Твор­ца в ак­те тво­ре­ния сви­де­тель­ст­ву­ет нам об­раз Рас­пя­то­го Бо­га. Тво­ре­ние вне Бо­га – не пред­мет­но-про­стран­ст­вен­но, а ду­хов­но-эк­зи­стен­ци­аль­но.
Та­ким об­ра­зом, сфе­ра тво­ре­ния и внут­ри Бо­же­ст­вен­ной при­ро­ды, по­сколь­ку вне Бо­га нет ни­че­го, по­сколь­ку во всем Бо­жие при­сут­ст­вие и все про­ни­за­но ду­хов­ным про­ви­де­ни­ем Твор­ца; и вне Бо­га Са­мо­го по Се­бе, по­сколь­ку она не есть Сам Бог. Из пер­во­го сле­ду­ет лож­ность де­из­ма (ут­вер­жде­ния, что по­сле со­тво­ре­ния ми­ра дви­же­ние ми­ра со­вер­ша­ет­ся без уча­стия Твор­ца), из по­след­не­го – лож­ность пан­те­из­ма (уче­ния о том, что всё есть Бог, обо­же­ст­в­ле­ние все­лен­ной, при­ро­ды).
Итак, в Бо­ге тво­рит­ся Но­вое Бы­тие, в нём все его пу­ти и след­ст­вия: «Я об­ра­зую свет и тво­рю тьму, де­лаю мир и про­из­во­жу бед­ст­вия; Я, Гос­подь, де­лаю всё это» (Ис. 45, 7). Или в дру­гом пе­ре­во­де: «Соз­даю­щий свет и тво­ря­щий тьму, де­лаю­щий мир и тво­ря­щий зло: Я Ях­ве, де­лаю­щий это».
В Бо­ге – ра­дость и свет ро­ж­де­ния но­во­го, но и бремя, боль не­ве­ро­ят­но­го на­пря­же­ния тво­ре­ния, тра­ге­дия встре­чи аб­со­лют­но про­ти­во­по­лож­ных ре­аль­но­стей – то­же в Бо­ге. По­это­му с на­ча­ла тво­ре­ния ми­ра Бог вос­хо­дит на Гол­го­фу: «…Агн­ца, за­клан­но­го от соз­да­ния ми­ра» (Откр. 13, 8). И рас­пя­тие Бо­га пред­веч­но: мир создаётся «…дра­го­цен­ною Кро­вию Хри­ста, как не­по­роч­но­го и чис­то­го Агн­ца, пред­на­зна­чен­но­го ещё пре­ж­де соз­да­ния ми­ра…» (1 Пет. 1, 19-20).
В ро­ж­де­нии ми­ра от ве­ка, в на­ли­чии со­про­тив­ле­ния ро­ж­де­нию в Са­мом Твор­це – страдания Бо­га, страсти Господни, которые Он Сам преодолевает. По­то­му миротворение – это боль и му­ка, и в этой жиз­ни мы ви­дим Все­мо­гу­ще­го Бо­га, стра­даю­ще­го на Кре­сте ми­ра.
  
Все со­бы­тия, опи­сан­ные в пер­вых трех гла­вах кни­ги Бы­тия, про­ис­хо­дят в до­ми­ро­вом эо­не, на не­бе: «Ещё до са­мо­го это­го от­вер­де­ния ма­те­рии про­ис­хо­ди­ли ка­кие-то глу­бо­кие про­цес­сы при­ро­ды, в ко­то­рые бы­ла вне­дре­на судь­ба че­ло­ве­ка и с ко­то­ры­ми она тес­но свя­за­на… Все су­ще­ст­ва пред­веч­но и пред­мир­но тво­рят­ся Бо­же­ст­вом; всё жи­вое пре­бы­ва­ет в Бо­же­ст­вен­ном пла­не кос­мо­са, до вре­ме­ни и до ми­ра со­вер­ша­ет­ся в иде­аль­ном про­цес­се бо­же­ст­вен­ной диа­лек­ти­ки» (Н.А. Бер­дя­ев).
На­ча­ло ис­то­рии ми­ра уко­ре­не­но в со­бы­тии, на­зы­вае­мом «гре­хо­па­де­ни­ем», в ко­то­ром про­изош­ло нис­хо­ж­де­ние пер­вых лю­дей на зем­лю.
«И ска­зал Бог: со­тво­рим че­ло­ве­ка по об­ра­зу На­ше­му [и] по по­до­бию На­ше­му; и да вла­ды­че­ст­ву­ют они над ры­ба­ми мор­ски­ми, и над пти­ца­ми не­бес­ны­ми, [и над зве­ря­ми,] и над ско­том, и над всею зем­лею, и над все­ми га­да­ми, пре­смы­каю­щи­ми­ся по зем­ле. И со­тво­рил Бог че­ло­ве­ка по об­ра­зу Сво­ему, по об­ра­зу Бо­жию со­тво­рил его; муж­чи­ну и жен­щи­ну со­тво­рил их. И бла­го­сло­вил их Бог, и ска­зал им Бог: пло­ди­тесь и раз­мно­жай­тесь, и на­пол­няй­те зем­лю, и об­ла­дай­те ею, и вла­ды­че­ст­вуй­те над ры­ба­ми мор­ски­ми, [и над зве­ря­ми,] и над пти­ца­ми не­бес­ны­ми, [и над вся­ким ско­том, и над всею зем­лею,] и над вся­ким жи­вот­ным, пресмыкающимся по зем­ле. И ска­зал Бог, вот, Я дал вам вся­кую тра­ву, сею­щую се­мя, ка­кая есть на всей зем­ле, и вся­кое де­ре­во, у ко­то­ро­го плод дре­вес­ный, сею­щий се­мя; вам сие бу­дет в пи­щу. А всем зве­рям зем­ным, и всем пти­цам не­бес­ным, и вся­ко­му [га­ду,] пре­смы­каю­ще­му­ся по зем­ле, в ко­то­ром ду­ша жи­вая, дал Я всю зе­лень трав­ную в пи­щу. И ста­ло так. И уви­дел Бог всё, что Он соз­дал, и вот, хо­ро­шо весь­ма. И был ве­чер, и бы­ло ут­ро: день шес­той» (Быт. 1, 26-31).
В пер­вой гла­ве кни­ги Бы­тия (Быт. 1, 6-31) опи­сы­ва­ет­ся тво­ре­ние об­ра­зов ми­ро­зда­ния в их от­но­ше­нии друг к дру­гу. Ие­рар­хию пер­во­об­ра­зов вен­ча­ет че­ло­век, соз­дан­ный по об­ра­зу и по­до­бию Бо­жию: и да вла­ды­че­ст­ву­ют они, и об­ла­дай­те, Я дал вам.
«Так со­вер­ше­ны не­бо и зем­ля и всё во­ин­ст­во их. И со­вер­шил Бог к седь­мо­му дню де­ла Свои, ко­то­рые Он де­лал, и по­чил в день седь­мой от всех дел Сво­их, ко­то­рые де­лал… И соз­дал Гос­подь Бог че­ло­ве­ка из пра­ха зем­но­го, и вду­нул в ли­це его ды­ха­ние жиз­ни, и стал че­ло­век ду­шею жи­вою. И на­са­дил Гос­подь Бог рай в Еде­ме на вос­то­ке, и по­мес­тил там че­ло­ве­ка, ко­то­ро­го соз­дал. И про­из­ра­стил Гос­подь Бог из зем­ли вся­кое де­ре­во, при­ят­ное на вид и хо­ро­шее для пи­щи, и де­ре­во жиз­ни по­сре­ди рая, и де­ре­во по­зна­ния до­б­ра и зла… И взял Гос­подь Бог че­ло­ве­ка, [ко­то­ро­го соз­дал], и по­се­лил его в са­ду Едем­ском, что­бы воз­де­лы­вать его и хра­нить его. И за­по­ве­дал Гос­подь Бог че­ло­ве­ку, го­во­ря: от вся­ко­го де­ре­ва в са­ду ты бу­дешь есть, а от де­ре­ва по­зна­ния до­б­ра и зла не ешь от не­го, ибо в день, в ко­то­рый ты вку­сишь от не­го, смер­тью ум­рёшь. И ска­зал Гос­подь Бог: не хо­ро­шо быть че­ло­ве­ку од­но­му; со­тво­рим ему по­мощ­ни­ка, со­от­вет­ст­вен­но­го ему. Гос­подь Бог об­ра­зо­вал из зем­ли всех жи­вот­ных по­ле­вых и всех птиц не­бес­ных, и при­вел [их] к че­ло­ве­ку, что­бы ви­деть, как он на­зо­вёт их, и что­бы, как на­ре­чёт че­ло­век вся­кую ду­шу жи­вую, так и бы­ло имя ей. И на­рёк че­ло­век име­на всем ско­там и пти­цам не­бес­ным и всем зве­рям по­ле­вым; но для че­ло­ве­ка не на­шлось по­мощ­ни­ка, по­доб­но­го ему. И на­вел Гос­подь Бог на че­ло­ве­ка креп­кий сон; и, ко­гда он ус­нул, взял од­но из ребр его, и за­крыл то ме­сто пло­тию. И соз­дал Гос­подь Бог из реб­ра, взя­то­го у че­ло­ве­ка, же­ну, и при­вел её к че­ло­ве­ку. И ска­зал че­ло­век: вот, это кость от кос­тей мо­их и плоть от пло­ти мо­ей; она бу­дет на­зы­вать­ся же­ною, ибо взя­та от му­жа [сво­его]. По­то­му ос­та­вит че­ло­век от­ца сво­его и мать свою и при­ле­пит­ся к же­не сво­ей; и бу­дут [два] од­на плоть. И бы­ли оба на­ги, Адам и же­на его, и не сты­ди­лись» (Быт. 2, 1-25).
И по­чил от всех дел Сво­их, то есть за­кон­че­но вре­мя, ко­гда тво­рит толь­ко Бог. Бог «пе­ре­стал тво­рить и про­из­во­дить из не­бы­тия в бы­тие» (св. Ио­анн Зла­то­уст). Те­перь де­ло че­ло­ве­ка, в ко­то­ром вы­ра­жа­ет­ся во­ля ми­ра пер­во­об­ра­зов, осу­ще­ст­вить бо­же­ст­вен­ное пред­на­зна­че­ние. С это­го мо­мен­та Бог тво­рит ми­ро­зда­ние со­вме­ст­но с че­ло­ве­ком, что и со­вер­ша­ет­ся в вось­мой день тво­ре­ния – от гре­хо­па­де­ния и по­ны­не.
Во второй гла­ве по­вто­ря­ет­ся опи­са­ние тво­ре­ния про­об­ра­зов ми­ро­зда­ния в све­те их пред­на­зна­чен­но­сти к во­пло­ще­нию. В цен­тре по­ве­ст­во­ва­ния – на­зна­че­ние и судь­ба че­ло­ве­ка. Соз­да­нию че­ло­ве­ка пред­ше­ст­ву­ет со­бор, со­вет Святой Трои­цы – Бог со­ве­ту­ет­ся Сам в Себе о глав­ном зве­не тво­ре­ния. Об этом го­во­рит мно­же­ст­вен­ное чис­ло гла­го­ла: И ска­зал Бог: со­тво­рим че­ло­ве­ка.
Че­ло­век есть со­еди­не­ние не­бес­но­го ду­хов­но­го пер­во­об­ра­за (ду­ши) и пра­ха зем­ли: и соз­дал Гос­подь Бог че­ло­ве­ка из пра­ха зем­но­го, и вду­нул в ли­це его ды­ха­ние жиз­ни, и стал че­ло­век ду­шею жи­вою. Ду­ша же при­об­ще­на к де­ре­ву жиз­ни, то есть веч­но­сти, она бес­смерт­на.
Че­ло­век при­зван воз­де­лы­вать и хра­нить, что зна­чит к твор­че­ской ро­ли в ми­ро­зда­нии и от­вет­ст­вен­но­сти за всё в нём. Он по­ме­щен в ло­не Бо­жи­ем, на не­бе (и по­се­лил его в са­ду Едем­ском), что­бы, пре­ж­де все­го, со­хра­нить пер­во­на­чаль­ный смысл тво­ри­мо­го (хра­нить его), ко­то­рый дан че­ло­ве­ку по­ка ещё как не­кая тай­на (пло­ды зна­ния ещё не дос­туп­ны), и что­бы за­тем на пу­ти рас­кры­тия это­го смыс­ла со­вер­шить соб­ст­вен­ное пло­до­твор­ное дей­ст­вие (что­бы воз­де­лы­вать его).
Че­ло­век пред­на­зна­чен на­звать всю тварь, то есть оп­ре­де­лить ха­рак­тер су­ще­ст­вую­ще­го, вы­явить его при­ро­ду. Этим ещё раз ут­вер­жда­ет­ся ак­тив­ность че­ло­ве­ка, его гла­вен­ст­во и власть над су­щим, ибо на­ре­че­ние име­ни на Древ­нем Вос­то­ке оз­на­ча­ло об­ре­те­ние вла­сти над чем-то или кем-то. В име­но­ва­нии бы­тия впер­вые про­яв­ля­ет­ся твор­че­ская мис­сия че­ло­ве­ка. Сам Бог даёт име­на дню, но­чи, не­бу, мо­рю, зем­ле, чем создаёт и за­да­ёт уст­рое­ние ми­ро­зда­ния, су­ществ и ве­щей. Че­ло­век же даёт име­на жи­вот­ным и жен­щи­не, что го­во­рит о су­гу­бом со­твор­че­ст­ве Бо­га и че­ло­ве­ка в со­зи­да­нии жи­вых су­ществ.
Опи­сы­ва­ет­ся из­на­чаль­ная двой­ст­вен­ность при­ро­ды че­ло­ве­ка, раз­де­лён­ность её на муж­ское и жен­ское на­ча­ла и их не­разъ­е­ди­нён­ность: при­ле­пит­ся к же­не сво­ей и бу­дут два од­на плоть. И бы­ли оба на­ги – может означать, что бы­ли бес­плот­ны.  И не сты­ди­лись, – им ещё не от­кры­лась не­дос­та­точ­ность, не­пол­но­та и не­долж­ность их об­на­жен­но­го ду­ха (ибо всё ещё в ду­хе), бес­плот­но­го со­стоя­ния.
Все эти со­бы­тия про­ис­хо­дят до на­ча­ла ми­ра се­го, в раю (на не­бе) как средоточии ми­ро­зда­ния. В ми­ре же всё ещё толь­ко при­зва­но во­пло­тить­ся: «Мы су­ще­ст­во­ва­ли уже пре­ж­де соз­да­ния се­го ми­ра, по­то­му что со­тво­ре­ние нас ре­ше­но бы­ло Бо­гом го­раз­до ра­нее со­тво­ре­ния нас, и, сле­до­ва­тель­но, уже ра­нее сво­его со­тво­ре­ния мы су­ще­ст­во­ва­ли в мыс­ли Бо­жи­ей, мы, впо­след­ст­вии ока­зав­шие­ся ра­зум­ны­ми соз­да­ния­ми Бо­же­ст­вен­но­го Сло­ва; из-за Не­го-то мы по сво­ему про­ис­хо­ж­де­нию весь­ма древ­ни, по­то­му что В на­ча­ле бы­ло Сло­во» (Кли­мент Алек­сан­д­рий­ский).
Ре­аль­ность рая – это ре­аль­ность Мыс­ли Бо­жи­ей, Бо­же­ст­вен­но­го Сло­ва о че­ло­ве­ке и его гря­ду­щей судь­бе в ми­ро­зда­нии.

воскресенье, 3 июня 2018 г.

НЕ СВОЕВРЕМЕННЫЕ ЗАМЕТКИ О ЛЬВЕ ТОЛСТОМ





 Как величайший художник слова Лев Николаевич Толстой при жизни заслужил всемирную славу. Но писательский гений вовсе не обязательно сопровождается другими талантами. Не избежав гордыни Лев Николаевич в какой-то период возомнил себя великим мыслителем, и в этом смысле во многом сыграл достаточно отрицательную и даже разрушительную роль. Об этом заметки.
Каждый писатель и мыслитель в России отдал дань господствующим заблуждениям. Нередко сокровенные пророчества произносились в кратковременных состояниях отвоеванной свободы. Творец огромным усилием освобождался от диктата общественного мнения, возвышался над толпой и чернью, произносил вещее слово и вновь погружался в вязкую атмосферу, разделяя общепринятые заблуждения. Таковы качания гения Достоевского из русской всечеловечности к национализму, антисемитизму, третьей мировой идееславянской, призывам к завоеванию Константинополя. Слово истины нередко было не понято современниками и не вполне оценено самим автором. Но если рукописи не горят, то не исчезают и прозрения, формирующие новую духовную атмосферу, которая открывает возможности понимания грядущим поколениям.
Не всегда и не вполне сознавая внутренний конфликт, творец чувствовал раздвоенность собственного экзистенциального положения, отсюда – раздвоенность чувств и мыслей. Душа болезненно тянется к привычным с детства пеленам культуры, но творческий взор обнаруживает в них уродливые маски. Это зрелище может загипнотизировать, как загипнотизировало оно Салтыкова-Щедрина, – и всё превратилось в шествие уродцев; безысходная гипертрофия зла – это срыв в творческом обличении реальности. От напряжения и боли внутреннего конфликта творец защищался бегством в другую иллюзорность, как пытался укрыться И.С. Тургенев в комфортной Лозанне, как надеялся найти в Европе праведную родину А.И. Герцен. Или пытался освободиться от врожденных коллизий образованного сословия, как Лев Толстой, у которого болезненное отталкивание от сословных предубеждений незаметно для горделивого ума перетекало в хулу на Вечную Истину (в попытке создания антихристианской религии – толстовства).
Прозорливые русские гении описывали экзистенциальные болезни образованных сословий, распознавали смертельную опасность новоявленных духов зла. В мессианской брани сказывался раскол русской культуры. Обличая различные формы идеомании, писатели нередко попадали под их влияние. Примером острого идейного заболевания является учение Льва Толстого, в котором ядовито расцвели слабости и пороки его характера, заблуждения его мировоззрения. В этом смысле Толстой действительно являлся зеркалом русской революции, в котором отразились общая панорама, расстановка сил, нравственные и духовные потери образованного общества. Даже у наиболее глубокого обличителя идеологий – Достоевского есть симптомы идеологической зашоренности: двоение мессианской идеи русского народа, перетекание русского патриотизма в национализм.
«Толстой и Достоевский глашатаи универсальной революции духа. Их ужаснула бы русская коммунистическая революция своим отрицанием духа, но и они были её предшественниками» (Н.А. Бердяев). В предвзятой теме Бердяев допускает удивительное смешение понятий. Как прекрасно сказано: революция духа, – только к Толстому это имеет отдалённое отношение. Если революция отрицает дух, то есть отрицает духовную революцию, то это, строго говоря, духовная контрреволюция. Вот этой-то духовной контрреволюции, или коммунистической революции, Толстой действительно был (по авторитетному свидетельству Ленина) – зеркалом, ибо гениальный романист много поспособствовал пророчеством «новой религии» – толстовства (гордыни антихристианства) и своей аффектированной публицистикой замутнению национального сознания и приближению духовной катастрофы. «Тогда в русских головах, начиная с тех же Толстого и Соловьёва, прыгали большие зайцы» (митр. Сурожский Антоний).
Лю­бовь ис­точ­ник все­го, веч­ная ос­но­ва и ко­неч­ная цель в бы­тии: «Лю­бовь ни­ко­гда не пе­ре­ста­ёт, хо­тя и про­ро­че­ст­ва пре­кра­тят­ся, и язы­ки умолк­нут, и зна­ние уп­разд­нит­ся» (1 Кор. 13, 8). Лю­бовь это бре­мя, ко­то­рое не­лег­ко вы­не­сти, по­то­му от не­го так час­то от­ка­зы­ва­ют­ся, сбе­га­ют в под­ме­ну и в из­вра­ще­ние, в неузнавание или из­бие­ние люб­ви. Истинно го­во­рить о люб­ви можно только любя лю­бовь. Мно­гие го­во­ри­ли о люб­ви, ненавидя любовь, сты­дясь или из­го­няя все её признаки. От­сю­да на стра­ни­цах, по­свя­щен­ных те­ме люб­ви, так ма­ло люб­ви. Чув­ст­во ис­ти­ны без люб­ви не­из­беж­но из­ме­ня­ет твор­цу. Как го­во­ри­ла ге­рои­ня ро­ма­на Дос­то­ев­ско­го, тут толь­ко од­на спра­вед­ли­вость, а нет люб­ви, следовательно, нет и спра­вед­ли­во­сти.
В этом смыс­ле ха­рак­те­рен при­мер Льва Ни­ко­лае­ви­ча Тол­сто­го, ко­то­рый не по­ни­мал и по су­ще­ст­ву не при­зна­вал лю­бовь. Бу­ду­чи на­ту­рой стра­ст­ной, он от­да­вал­ся силь­но­му плотскому вле­че­нию, затем ис­пы­ты­вал чув­ст­во брезг­ли­во­сти и сты­да, гро­мо­глас­но рас­каи­вал­ся, ис­кал ви­нов­ных вовне, и на­хо­дил в по­роч­ной жен­ской по­ро­де. Это не­по­сле­до­ва­тель­ность из-за под­ме­ны люб­ви стра­стью, Тол­сто­му, су­дя по все­му, не бы­ло из­вест­но чув­ст­во люб­ви. В его про­из­ве­де­ни­ях по­ло­жи­тель­ные от­но­ше­ния ме­ж­ду муж­чи­ной и жен­щи­ной су­ще­ст­во­ва­ли толь­ко как фор­ма про­дол­же­ния ро­да. Это от­но­ше­ния не лич­но­стей, а обез­ли­чен­ных ро­до­вых ин­ди­ви­дов.
Ис­точ­ник по­доб­но­го жиз­не­чув­ст­вия во всепоглощающем се­бя­лю­бии. Из­на­чаль­но эго­изм это за­щит­ная по­за, от­каз от пол­но­ты бы­тия. Не нам су­дить, по­че­му это про­изош­ло: или по­то­му, что бре­мя ли­те­ра­тур­но­го твор­че­ст­ва тре­бо­ва­ло всех сил, или ка­кой-ли­бо из­на­чаль­ный ис­пуг, или эле­мен­тар­ная тя­га к ду­шев­но­му ком­фор­ту. Но вид­но, ка­ки­ми опус­то­ши­тель­ны­ми по­след­ст­вия­ми чре­ват от­каз от бре­ме­ни люб­ви, а зна­чит, и бре­ме­ни бы­тия. Лю­бовь ко мно­го­му обя­зы­ва­ет. Не ума­ляя се­бя при­нять не своё, ощу­тить его как род­ное, близ­кое, ин­тим­но с то­бой со­еди­нён­ное. Это и долг и от­вет­ст­вен­ность, пред­по­ла­гаю­щие вы­ход из се­бя­лю­бия. У Льва Ни­ко­лае­ви­ча воз­ни­ка­ет по­рыв силь­ной на­ту­ры, бро­са­ет в объ­я­тия силь­но­го чув­ст­ва, но без то­ков люб­ви ос­та­ёт­ся самопоедающая страсть.
Со­пут­ст­вую­щее чув­ст­во сты­да двой­ст­вен­но. С од­ной сто­ро­ны, в нём про­яв­ля­ет­ся ощу­ще­ние не­ис­тин­но­сти, под­ме­ны люб­ви. Но в то же вре­мя это чув­ст­во ги­пер­тро­фи­ру­ет­ся стрем­ле­ни­ем при­крыть при­чи­ну под­ме­ны. За­щит­ная ре­ак­ция: сты­жусь зна­чит ощу­щаю грех и тем са­мым уже как бы тя­нусь к до­б­ру. Бо­лез­нен­ное пе­ре­жи­ва­ние ин­три­ги стра­сти ис­ка­жа­ет и соз­на­ние: ус­та­нов­ка на по­иск ви­нов­ных в соб­ст­вен­ном про­ступ­ке, по­пыт­ка ком­пен­са­ции сво­ей сла­бо­сти уни­же­ни­ем дру­го­го. Ви­нов­на по­роч­ная жен­ская при­ро­да, ко­то­рая есть по­тен­ция зла и ис­точ­ник со­блаз­на. От­сю­да из­вра­щён­ное по­ни­ма­ние жен­ской, но и муж­ской пред­на­зна­чен­но­сти. Жен­ская жес­то­ко при­ни­жа­ет­ся до обез­ли­чен­ной сти­хии. Муж­ская ис­ка­жа­ет­ся пан­му­же­ским ком­плек­сом.
Грех осоз­на­ёт­ся пе­ред ли­цом долж­но­го. Но­во­за­вет­ная нрав­ст­вен­ность не сво­дит­ся к би­че­ва­нию пло­ти и ос­но­ва­на на люб­ви, пре­об­ра­жаю­щей плоть. Тот же им­пульс, ко­то­рый не по­зво­ля­ет при­нять пол­но­ту Бо­го­во­пло­ще­ния во­пло­ще­ния Бо­га в че­ло­ве­ке, пре­об­ра­же­ния зем­но­го не­бес­ным, плот­ско­го ду­хов­ным, дик­ту­ет Л.Н. Тол­сто­му соз­да­ние но­вой «нрав­ст­вен­но­сти» и да­же «ре­ли­гии» тол­стов­ст­ва. Этот при­мер по­ка­зы­ва­ет, что от­каз от пол­но­ты люб­ви, ко­то­рая яв­ля­ет­ся про­свет­ляю­щим да­ром, но и ве­ли­ким бре­ме­нем ут­вер­жде­ния бы­тия, фанатизирует жиз­не- и ду­хо­вос­прия­тие.
«Великий писатель Толстой утверждал, что мужик в реальности никогда не говорит так, как он говорит у Горького: его-де речь туманна, запутана и пересыпана всякими таво да тае… Мужик же говорит в разных случаях по-разному. Разговаривая с барином, которого он веками привык считать наследственным врагом, мужик, естественно, будет мычать: зачем ему высказывать свои мысли? Отсюда и возник псевдонародный толстовский язык. Но вне общения с барином – речь русского мужика на редкость сочна, образна, выразительна и ярка. Этой речи Толстой слыхать не мог. Он, вечный Нехлюдов, всё пытался как-то благотворить мужику барскими копейками – за счёт рублей, у того же мужика награбленных. Ничего, кроме взаимных недоразумений, получиться не могло… Толстой – самый характерный из русских дворянских писателей. И вы видите: как только он выходит из пределов своей родной, привычной дворянской семьи, всё у него получает пасквильный оттенок: купцы и врачи, адвокаты и судьи, промышленники и мастеровые – всё это дано в какой-то брезгливой карикатуре. Даже и дворяне, изменившие единственно приличествующему дворянскому образу жизни – поместью и войне, – оказываются никому не нужными идиотиками (Кознышев). Толстой мог рисовать усадьбу – она была дворянской усадьбой, мог рисовать войну – она была дворянским делом, но вне этого круга получалась или карикатура, вроде Каренина, или ерунда, вроде Каратаева… Толстой сам признавался, что ему дорог и понятен только мир русской аристократии. Но он не договорил: всё, что выходит из пределов этого мира, было ему или неинтересно, или отвратительно. Отвращение к сегодняшнему дню – в дни оскудения, гибели этой аристократии – больше, чем что бы то ни было другое, толкнуло Толстого в его скудную философию отречения… Трагедию надлома переживала вся русская литература. И вся она, вместе взятая, дала миру изысканно кривое зеркало русской души… Грибоедов писал своё “Горе от ума” сейчас же после 1812 года. Миру и России он показал полковника Скалозуба, который “слова умного не выговорил сроду”, – других типов из русской армии Грибоедов не нашёл. А ведь он был почти современником Суворовых, Румянцевых и Потёмкиных и совсем уж современником Кутузовых, Гаевских и Ермоловых. Но со всех театральных подмостков России скалит свои зубы грибоедовский полковник – “и золотой мешок и метит в генералы”. А где же русская армия? Что – Скалозубы ликвидировали Наполеона и завоевывали Кавказ? Или чеховские “лишние люди” строили Великий Сибирский путь? Или горьковские босяки – русскую промышленность? Или толстовский Каратаев – крестьянскую кооперацию? Или, наконец, “мягкотелая” и “безвольная” русская интеллигенция – русскую социалистическую революцию?.. Литература есть кривое зеркало жизни. Но в русском примере эта кривизна переходит уже в какое-то четвёртое измерение. Из русской реальности наша литература не отразила почти ничего. Отразила ли она идеалы русского народа? Или явилась результатом разброда нашего национального сознания… Русская литература отразила много слабостей России и не отразила ни одной из её сильных сторон… Мимо настоящей русской жизни русская литература прошла совсем стороной. Ни нашего государственного строительства, ни нашей военной мощи, ни наших организационных талантов, ни наших беспримерных в истории человечества воли, настойчивости и упорства – ничего этого наша литература не заметила» (И.Л. Солоневич).






пятница, 1 июня 2018 г.

ИДЕОЛОГИЯ И ПСИХОЛОГИЯ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ





 Почему гражданские войны неизмеримо более жестоки и бесчеловечны, чем войны межгосударственные? Почему многие люди удивительно быстро превращаются в нелюдей, мучая и истребляя своих вчерашних соотечественников, единоверцев?
Войны между странами более прагматичны, – как войны за территории и ресурсы, в том числе и людские. В этих войнах идеологии играют вспомогательную роль, – для самооправдания агрессоров и вдохновения защитников. Гражданская же война – это по преимуществу война идей и ценностей: с одной стороны защитники вековечного жизненного уклада, с другой – ослеплённые идеологической манией («кипит наш разум возмущённый… наш разум – кратер раскалённый»), ради которой подлежит уничтожению существующий образ жизни вместе с его носителями («весь мир насилья мы разрушим до основанья…»). Революции заканчиваются хаосом и гражданской войной, а классовая война – это вид войны гражданской, поэтому Интернационал (с конца XIX века гимн коммунистов, социалистов и анархистов) формулирует алгоритм гражданской войны: указывает на исполнителя, описывает набор инструкций, порядок действий и необходимый результат. Если войны между странами обычно заканчиваются договорами, в которых делятся те или иные преференции, то войны гражданские идут до «победного» конца – до физического истребления «противника» («Потоки лавы мир зальют…), либо его полной мировоззренческой «перековки» («Мы наш, мы новый мир построим… Мир будет изменён в основе»).
Идеологические мании – это род духовных (информационных) заболеваний, заражение и ход которых зависят от культурно-цивилизационного иммунитета и крепости общественного организма. Смысл истории в медленном драматическом возрастании уровня вочеловечения в результате окультуривания религией, цивилизацией, государственностью.
В каждом народе можно определить соотношение человеческих типов, выражающих уровень нравственно-духовного просветления. Во все времена во всяком обществе в меньшинстве люди духовно ориентированные, подлинно совестливые, нравственные, способные мотивировать своё поведение и отношение к окружающим совестью как повелевающей силой души – искрой Божией. Свободное самоопределение духовно преображённой личности проявляется в органичной любви, доброте, милосердии, долге, которые можно искоренить только с уничтожением самого человека. В жизни христианских подвижников и праведников доминировало свободное самоопределение на Божественный призыв Нагорной проповеди. Собственно совесть означает сопричастие вести Божией, со-весть – это голос Божий в человеческой душе. Подвижники и праведники и являются маяками, на которые ориентируется и светом которых подпитывается нравственное чувство людей и общества. Малая часть духовных и нравственных пассионариев медленно прирастает в человечестве. 
Некоторая часть человеческого сообщества в обыденных ситуациях руководствуется внутренним тяготением к добру. При этом чувство стыда, в котором выражается ощущение своего несоответствия нравственным нормам, является более сильным нравственным императивом, чем голос совести. Для таких людей жизненно важно наличие традиций и духовных авторитетов, которые являются носителями идеалов и ценностей. Рост и свободное самоопределение человеческой личности нуждается в защите общественными институтами.
Многие люди руководствуются чувством благоговения перед авторитетом либо страхом наказания больше, чем голосом совести или чувством стыда. Поэтому в обыденной ситуации они ведут себя вполне порядочно, но в периоды цивилизационного хаоса склонны к индивидуалистическому эгоизму и агрессии. Авторитетные традиции повелевают гипнозом сакральности, государственный авторитет устанавливает и охраняет границы дозволенного, репрессивно сковывая хаос и агрессию. Поэтому для сохранения нормальных взаимоотношений и выживания большинство людей нуждается во внешнем повелении со стороны признанного авторитета, общественного мнения либо закона. Многие люди не творят зла потому, что боятся наказания – на небе или на земле.
Малочисленную часть общества, склонную к патологически агрессивному самоутверждению, не способна обуздать угроза наказания, чем объясняется неуничтожимость преступности. Чёрный осадок человечества для сохранения человеческого облика нуждается в принуждении насилием. Эти недочеловеки по своим душевным качествам ближе к животной самости в облике человека.
Таким образом, при разрушении традиционного жизненного порядка и государственных устоев многие вполне добропорядочные люди быстро звереют, становятся ворами, садистами и убийцами. Поэтому самая свирепая диктатура (насилие, ограниченное во времени и пространстве) оказывается меньшим злом, чем социальный хаос (безграничное насилие и война всех против всех). Линия разделения добра и зла проходит не между людьми, а по сердцам человеческим, душа человека и является полем битвы дьявола с Богом. Поэтому нет и не может быть извечно предопределенных праведников и преступников, каждая душа наделена Творцом возможностями для спасения. Но это – в измерении вечности, в пределах же земной жизни мы можем констатировать, что совесть – искра Божия – во многих душах заглушена или слабо проявлена и нуждается во внешнем пробуждении либо благотворном подкреплении.
Историческое сравнение даёт основания утверждать, что в западном и русском человеке по-разному распределены эти духовно-нравственные архетипы. Если мораль – это общепринятые в конкретном обществе нормы общественных взаимоотношений, а нравственность – нормы и мотивы личного поведения людей, то западноевропейское общество и человек более моралистичны, а русское общество и человек более нравственны. В русской культуре индивидуальный человек является носителем духовных ценностей и нравственности больше, чем общественные институты и нормы, в западноевропейской же культуре наоборот. На Руси высшим носителем идеала является святой, то есть живой человек. В западноевропейской цивилизации повелевающими авторитетами являются общественные институты и нормы, диктующие облик человека, его образ жизни и поведения. «Православие воспитывало русский народ не нормами поведения, а образами жития святых и культом святости» (Н.А. Бердяев). Европа больше нуждалась в наращивании традиций права и государственных институтов (даже Церковь там во многом является инстанцией юридической), которые позволяли сковывать агрессию в человеке. Попрание общественных институтов приводило в Европе к невиданным для Руси-России массовым злодеяниям. Под покровом упорядоченности у европейского человека шевелится не меньший хаос, чем у русского. На Руси во все века было множество праведников – светильников жизни, облагораживающих духовный и нравственный климат эпохи. Государственные и общественные институты были носителями более нравственного, нежели правового авторитета, поэтому на Руси – «не в силе Бог, а в правде».
Идеал святости формировал на Руси больший, чем на Западе слой людей с нравственной саморегуляцией: «Русский человек способен выносить страдание лучше западного, и вместе с тем он исключительно чувствителен к страданию, он более сострадателен, чем человек западный» (Н.А. Бердяев). Стремление жить в мире сем по мерам не от мира сего превращали доброделание на Руси в неформальное, русский человек не законник. Моральное повеление воспринималось не по букве, а по духу, не как формальный императив, а как призыв сердца. Добро и зло на Руси были больше духовными, чем юридическими категориями. Русский творит добро не по долгу и требованиям нравственного закона, а по любви и естественному тяготению к добру: не потому, что так поступать должно, а потому, что иначе поступить не может, – так велит сердце. Не случайно в русском языке слова «праведность» и «правда» – одного корня. «Русская добродетель – это добродетель сердца и совести. Здесь всё основано не на моральной рефлексии, не на “проклятом долге и обязанности”, не на принудительной дисциплине или страхе греховности, а скорее на свободной доброте и на несколько мечтательном, порою сердечном созерцании. Сердечная доброта, сострадание, дух самопожертвования и определённое стремление к совершенству играют здесь решающую роль» (И.А. Ильин). Молодая среди христианских народов русская душа не сформировала ещё внутренней императивной ограды от зла. Охраняет её от злых стихий традиционный жизненный уклад, но при внешней защите не устоялась система внутренних норм и критериев. Отсюда русский человек меньше, чем западный человек, нуждается в формальном повелении для доброделания, но ему крайне необходима ограда традиционных ценностей для защиты от зла и соблазнов.
В Руси-России никогда не было «европейского шовинизма» (Н.С. Трубецкой) – отношения к другим народам как низшим расам или даже нелюдям. Поэтому при колониальной политике России невозможно представить феномен «скальпов», когда государство платило своим гражданам за геноцид аборигенов. Попрание же для русского человека священных религиозных и государственных устоев (что периодически осуществляли правящие и культурные слои) – было невыносимым и потому вызывало русский бунт. Многие конфликты России и Европы коренятся в разности национальных психологий.
Во «времена безвременья» – на волне революции и гражданской войны возносится чернь, представляющая собой интернациональный (не имеющие традиционной национальной идентичности) люмпен (асоциальные элементы). В эти эпохи наиболее беспринципные, жестокие и сверхэнергичные нелюди насилием и ложью захватывают рычаги управления и влияния на массы. Транслируемая ими идеологическая мания срывает все религиозные, морально нравственные, правовые, государственные скрепы, без которых обесчеловечивается большая часть общества. Религиозно-нравственные пассионарии подвергаются поношению и истреблению.
В тех ареалах человечества, где цивилизационная, культурная и государственная стабильность была кратковременной, либо цивилизационный культурный код менялся часто, слои духовно-нравственных пассионариев тонки. В таких обществах большинство неустойчиво в моральном и правовом отношении и восприимчиво к радикальным идеологиям. Будто сознание людей превращается в антенну, которая больше, чем здравые волны воспринимает настроено на волну агрессии, ненависти, расчеловечения.
Цивилизационно и культурно нестабильной была территория Малороссии, которая после падения Киевской Руси до возвращения в русскую цивилизацию веками подвергалась захватам с различных сторон – татарами, турками, литовцами, венграми, поляками, немцами. Отсюда типичные малоросские вольницы: запорожское казачество, махновщина… Ещё больше – Галиция, которая веками меняла не только цивилизационную, культурную, но и национальную идентичность, в том числе искусственно насаждаемую враждебными русской цивилизации силами (польские, немецкие и австрийские проекты дерусификации). В этом тоже причины такого быстрого и такого массового расчеловечивания сегодня в Малороссии и Галиции: начиная с массового бредового клича «кто не скачет, тот москаль» (что непредставимо в России) и кончая запредельно бесчеловечной публичной расправой над политическими оппонентами в Одессе. Невероятно быстро для большого количества людей Украины все несогласные с ними стали не людьми, по отношению к которым допустимы и даже восхвалительны самые бесчеловечные проявления. Подобное невозможно представить в Новороссии. Ополчение Донбасса передаёт Киеву и родителям спасённых и вылеченных пленных, в то время как украинские военные убивают пленных или передают измождённых и изуродованных пытками, либо схваченных на улицах подставных. Вчерашние мирные люди стали расстреливать и бомбить мирных жителей Новороссии, – не ополченцы же расстреливают свои города и своих родственников…
Цивилизационно нестабильные народы легко подвержены идеологическим маниям, а лечение трудно и долговременно. Сохранение традиционных ценностей и духовное нравственное состояние общества – это вопрос не общественных дискуссий, а, наряду с государственной стабильностью, вопрос самосохранения русской цивилизации, России и всех в ней живущих.