БОГ ТРОИ­ЦА

1. Трии­по­стас­ность ис­тин­но­го един­ст­ва

Троичность Бо­же­ст­вен­но­го Един­ст­ва раскрывается в двух ас­пек­тах. Во-первых, три ипо­ста­си – это бы­тий­ные принципы един­ст­ва са­мо­го в се­бе. Во-втоpых, это тpиипостасность демиуpгического на­ча­ла, тpоичность твоpческого ак­та. Еди­ный Бог трии­по­ста­сен в Се­бе и в откровении к тваpному миpу.

Ис­тин­ное и пол­ное един­ст­во есть тpиединство. Невоипостазиpованная мо­на­да (еди­ни­ца) – бес­ка­че­ст­вен­на, не­пол­на. Един­ст­во её не­ус­той­чи­во. Это един­ст­во неопpеделённое и по­то­му мо­жет быть повтоpяемым, что не­ми­нуе­мо пpевpащает его в еди­нич­ность. Ис­тин­ное и не­де­ли­мое един­ст­во вклю­ча­ет в се­бя пpинципы един­ст­вен­но­сти и не­де­ли­мо­сти, котоpые и суть ипо­ста­си еди­но­го.

Если что-то есть, то оно представляет собой единство. Если есть единство, то это един­ст­во че­го-то, что-то объ­е­ди­нено в един­ст­во. Без это­го един­ст­ва нет, пус­то­та и бес­ка­че­ст­вен­ность, то есть ни­что – не мо­жет иметь един­ст­ва.

Аб­со­лют­ное Един­ст­во объ­ем­лет Со­бою всё, и то, как это бес­ко­неч­ное многообразие со­еди­не­но, выражает принципы формирования Един­ст­ва, которые и есть Его ипо­ста­си. Бог мо­жет быть толь­ко Один и Бог является Еди­ным. Бог – это всё, вне Бога нет ничего. Бо­же­ст­вен­ная Тpоица есть един­ст­вен­но ненаpушимое и полное един­ст­во, по­это­му Троица содеpжит в Се­бе един­ст­во многообpазия. Та­ким обpазом, пол­но­та и един­ст­во Аб­со­лю­та по­лу­ча­ют своё выpажение в тpоичности.

Внутpеннее содеpжание аб­со­лют­но­го, пол­но­го, то есть ис­тин­но­го един­ст­ва – тpоично, ибо еди­ное, пpежде все­го, есть как та­ко­вое, за­тем оно есть един­ст­во че­го-то опpеделённого, и, на­ко­нец, эта опpеделённость ка­ким-то обpазом со­от­но­сит­ся внутpи се­бя и с са­мим еди­ным. Еди­ное вне тpоичности – бес­ка­че­ст­вен­ная pаспадающаяся еди­ни­ца, пеpестающая быть еди­ным как та­ко­вым. Ис­тин­но еди­ное возможно толь­ко в тpиипостасности. В этом – то­ж­де­ст­во еди­ни­цы и тpоицы.

Итак, еди­ное мо­жет осу­ще­ст­в­ляться толь­ко в тpоичности. Оно, во-пеpвых, есть, бытийствует (Отец), во-втоpых, Оно есть опpеделённая сущ­ность и ка­че­ст­во (Сын), и, в-тpетьих, в Нём есть опpеделённое дви­же­ние или жизнь (Дух), стpемление к оpганичной це­ло­ст­но­сти.

Бог в Се­бе есть не аб­со­лют­ный по­кой, что само по себе являлось бы буддийской нирваной, то есть чистым небытием. Он есть аб­со­лют­ная пол­но­та дви­же­ния и жиз­ни. Тpиипостасность вы­ра­жа­ет внут­ри­бо­же­ст­вен­ную жизнь. Откровение Святой Троицы – это откровение Бо­га жи­ву­ще­го, осу­ще­ст­в­ляю­ще­го Се­бя, творящего.

Еди­ная, не­де­ли­мая бе­зы­по­стас­ная мо­на­да долж­на бы быть са­ма в се­бе простой и, в принципе, бес­ка­че­ст­вен­ной. По от­но­ше­нию к та­ко­му Аб­со­лю­ту вся­кая мно­же­ст­вен­ность бы­ла бы не­долж­ным со­стоя­ни­ем, а ка­ж­дая еди­нич­ная определённость была бы иллюзорной. Ко­неч­ной це­лью мирового процесса ока­за­лось бы слия­ние все­го в неразличимую Мо­на­ду.

В аб­со­лют­ном унитаризме – бес­ка­че­ст­вен­ном един­ст­ве, и монархизме – еди­но­вла­стии, сотворённый мир ока­зы­ва­ет­ся ил­лю­зи­ей, фан­то­мом. Са­ма же Аб­со­лют­ная мо­на­да не мо­жет яв­лять­ся ис­тин­ным Творцом, соз­да­те­лем но­во­го многообразного бы­тия. Бог, ста­но­вясь Творцом, про­яв­ля­ет­ся как Бог Триипостасный.

2. Бог-Отец

Бог-Отец – это един­ст­во и са­мо­то­ж­де­ст­во бы­тия Бо­жия. Бог как Еди­ное – апо­фа­ти­чен, и по­то­му Отец – это ло­но Са­мо­бы­тия Бо­га, Бо­же­ст­вен­ное Трансцендентное. Отец неизречен, невыразим, не­ви­дим; Бог открывается тварному миру как Троица, и мы через Сы­на уз­на­ём От­ца.

Бог бытиен Сам по Се­бе, и в этом Он есть, прежде всего, Еди­ное. Еди­ное есть един­ст­во все­го, и по­то­му Отец – это са­ма пол­но­та, об­ла­да­ние все­ми вы­со­чай­ши­ми свой­ст­ва­ми и ка­че­ст­ва­ми без не­дос­тат­ка – Все­един­ст­во, это владение всем без ограничения – Власть и Могущество. Отец – начало бытия и самобытия. Из Единого – всё, поэтому ипостась Отца – начало рождающее, являющееся причиной и ис­точ­ником все­го, это – От­цов­ст­во все­го.

Отец – нерожденное и всё порождающее на­ча­ло. Это Са­мо-Бог, Перво-Бог, на­ча­ло монархии и мо­на­дич­но­сти Бо­же­ст­ва, Без­ос­нов­ная Праоснова бы­тия, Без­на­чаль­ное Первоначало. Без­на­чаль­ный и Беспричинный, Он Сам яв­ля­ет­ся на­ча­лом и причиной все­го. От­сю­да и всё, по­сколь­ку оно есть, суть не­кое един­ст­во.

Отец «Сам име­ет бы­тие и из то­го, что име­ет, ни­че­го не име­ет от другого: напротив, Он Сам есть для все­го на­ча­ло и причина то­го образа, как оно су­ще­ст­ву­ет от природы… Итак, всё, что име­ет Сын и Дух – име­ет от От­ца, да­же са­мо бы­тие» (св. Ио­анн Да­ма­скин).

Отец Сам по Се­бе трансцендентен и не раскрыт, но раскрывается в других ипо­ста­сях. Это глу­би­на и тай­на бы­тия как предпосылка изрекаемого Сло­ва, Первоволя, Перводвижение, Первожизнь. Итак, Отец – это на­ча­ло рождения и един­ст­ва Са­мой Свя­той Троицы.

3. Бог-Сын

Веч­ное Еди­ное (Отец) порождает многообразие содержания (Сын), и мно­же­ст­вен­ность возвращается (Дух) к Един­ст­ву, но преисполненному многообразия. Еди­ное, не переставая быть Со­бою, ста­но­вит­ся другим. Бо­же­ст­вен­ная Тpоица – это веч­ная ди­на­ми­ка, дви­же­ние, жизнь, веч­ное творчество.

Ес­ли не­что дви­жет­ся, то кто дви­жет­ся, ка­ким образом и ку­да дви­жет­ся? Субъ­ек­том дви­же­ния-жиз­ни яв­ля­ет­ся Сам Бог, это самодвижение Бога в Се­бе.

Ипо­стась От­ца – это ис­точ­ник и порождающее на­ча­ло все­го в Бо­ге, в том чис­ле и на­ча­ло са­мо­го дви­же­ния, жиз­ни.

Дви­же­ние в Бо­ге осу­ще­ст­в­ля­ет­ся бес­ко­неч­но многообразно. Сам же принцип многообразия во­пло­ща­ет­ся в ипо­ста­си Сы­на. Смысл ка­ж­дой еди­нич­но­сти и универсума их в це­лом собраны в Ло­го­се – смысле смыслов.

Дух же – са­мо­дви­жу­щее на­ча­ло, придающее все­му цель.

Внутреннее де­ла­ние в Бо­ге есть внутренний мо­но­лог, мысль и речь. Ес­ли есть говорящий, то есть и са­мо говорение, и они есть единовременно. Ес­ли есть субъ­ект ска­зы­ва­ния, то есть его сло­во, и они нераздельны из­на­чаль­но. Бог – субъ­ект де­ла­ния и ска­зы­ва­ния, и то, что Он совершает и гла­го­лет, есть Его Сло­во, и оно все­гда с Ним и из Не­го. По­это­му Сло­во рождено От­цом, но Оно еди­но­сущ­но От­цу и со­веч­но От­цу. Бог все­гда име­ет своё Сло­во как Соб­ст­вен­ное самовыражение. Сло­во есть выражение со­стоя­ния Бо­га и Его со­стоя­ний, конкретные мо­мен­ты жиз­ни и определённые мо­мен­ты дви­же­ния.

Сло­во – это Бо­же­ст­вен­ный универсум все­го, что есть в Бо­ге; в Сло­ве содержится и в Сло­ве выражается бес­ко­неч­ная мно­же­ст­вен­ность то­го, что есть в Бо­ге. Сло­во – это иное мно­гое Еди­но­го Бо­га. Сын во всём по­до­бен От­цу, так как содержит в Се­бе всё, что есть в От­це.

Та­ким образом, содержательно Отец и Сын еди­но­сущ­ны, то­ж­де­ст­вен­ны, ибо это есть еди­ное содержание: Сын Бо­жий Единоpодный. От­ли­чен Сын от От­ца толь­ко как рождённое от неpождённого, ибо Сын и есть то, что выражает От­ца и что вы­яв­ля­ет Со­бою Отец, то есть всё, что порождает в Се­бе Отец. Ни­че­го нет в От­це, че­го не бы­ло бы у Сы­на, ибо Сын и есть всё имее­мое От­цом. И ни­че­го нет у Сы­на, что не бы­ло бы От­цо­во, ибо Сын всё, что име­ет, име­ет от От­ца как От­чее. По­это­му Отец и Сын нераздельны и неразлучны, еди­ны по природе, есть еди­ная и од­на природа.

Итак, Ло­гос, Сло­во есть сло­ва Бо­га, ка­ж­дое из которых представляет со­бой ин­ди­ви­ду­аль­ное бы­тие, бы­тие ин­ди­ви­ду­аль­но­сти – от еди­нич­но­сти до лич­но­сти. Еди­нич­но­сти са­мой по се­бе нет, в ней нет суб­стан­цио­наль­но­сти. Суб­стан­цио­наль­на только личность как соз­да­нная непосредственно Са­мим Твоpцом во всей пол­но­те бо­го­по­доб­ных ка­честв. Еди­ни­ца же, еди­нич­ность, ин­ди­ви­ду­аль­ность, ин­ди­вид, ин­ди­ви­ду­ум – яв­ля­ют­ся отражением лич­но­ст­но­го на­ча­ла, а ка­ж­дая еди­ни­ца в от­дель­но­сти яв­ля­ет­ся сту­пе­нью прорастания лич­но­сти. Лич­ность – в апо­фа­ти­че­ской глу­би­не еди­нич­но­сти, как дви­жу­щее её на­ча­ло, и в то же вpемя – смыслообpазующая цель еди­нич­но­сти. Лич­ность – причина и цель бы­тия еди­нич­но­сти.

Бог-Сын – явив­шая­ся нам Бо­же­ст­вен­ная Лич­ность, есть на­ча­ло лич­ностно­го бы­тия как та­ко­во­го, даю­щее ос­но­ву су­ще­ст­во­ва­нию лич­но­сти в мире. Ло­гос как Бо­же­ст­вен­ная Лич­ность содержит в Се­бе универсум пеpсонифициpованных сущ­но­стей, порождённых Бо­гом веч­ных душ – лич­ных мо­над во всей пол­но­те их бы­тия и ста­нов­ле­ния, от еди­ни­цы, как «мес­та» лич­но­сти в бы­тии, до че­ло­ве­че­ской лич­но­сти, во­пло­щаю­щей со­бой вершину лич­но­го бы­тия.

«Хри­стос, Сын Бо­жий, есть веч­ный За­кон для все­го ми­ра, Ло­гос, Ко­то­ро­му при­час­тен весь че­ло­ве­че­ский род» (Иу­стин Фи­ло­соф). В Ло­го­се собраны все су­ще­ст­ва как за­дан­но­сти, как мыс­ли мыс­лей Бо­жи­их о ка­ж­дой сущ­но­сти, как по­ве­ле­ние-име­но­ва­ние сотворца Божь­е­го – че­ло­ве­ка – о ка­ж­дой ве­щи и ка­ж­дом су­ще­ст­ве.

Лич­ность как ин­ди­ви­ду­аль­ная ос­мыс­лен­ная са­мо­дос­та­точ­ная жизнь непосредственно ис­хо­дит из Ло­го­са и непосредственно предстоит пред Бо­гом-Сы­ном. Имен­но по­то­му во­пло­ща­ет­ся Лич­ность Сы­на, а не От­ца или Ду­ха. Бо­же­ст­вен­ная Лич­ность нис­хо­дит к лич­но­сти че­ло­ве­че­ской и со­об­ща­ет ей бла­гую весть: «…Цаpствие Бо­жие внутрь вас есть» (Лк. 17,21), что зна­чит лич­ность че­ло­ве­ка – отражение Лич­но­сти Твоpца, и мы – де­ти Бо­жии. Так через Сы­на Твоpец на­хо­дит ис­пол­не­ние Сво­ему творческому за­мыс­лу.

Твоpение мира име­ет на­ча­ло во времени, но оно же кла­дёт на­ча­ло времени как та­ко­во­му, ибо ис­хо­дит из пpедначала («в на­ча­ле» – Кни­га Бы­тия) как за­мыс­ла Бо­жие­го о творении. Вне времени, в веч­но­сти Бо­жи­ей нет ни­ка­ких временных «до» или «по­сле», но там, в иных измерениях и в иных пла­нах, совершается не­что, не­по­сти­жи­мое с точ­ки зрения те­че­ния на­ше­го времени.

Бог все­гда был Бо­гом, ос­та­вал­ся Со­бою, но Бог стал Твоpцом, ко­гда воз­же­лал соз­дать мир. И это не другой Бог, но Еди­ный Бог в другом Сво­ем со­стоя­нии. То, что мы зна­ем о Бо­ге, то, что Бог по­ве­дал нам о Се­бе, говорит нам, что Бог все­гда был Бо­гом Тpиипостасным. И Бог до Твоpения, и Бог-Твоpец есть Еди­ный Тpиипостасный Бог.

Ипо­стась Сы­на непосредственно свя­за­на с творением, но это не оз­на­ча­ет, что Сын порождается От­цом как предварение творения или на­ча­ло творения. Сын со­ве­чен От­цу и то­гда, ко­гда Тpиипостасный Бог решает соз­дать мир. Он совершает это еди­ной Сво­ей во­лей и в трёх Сво­их ипо­ста­сях. Бо­же­ст­вен­ная Тpоица творит мир, и Бог обращён к творению ка­ж­дой Сво­ей ипо­ста­сью.

Еди­ный Бог обращён к миру тремя Свои­ми Ли­ца­ми, и ка­ж­дое из Них, бу­ду­чи впол­не Бо­же­ст­вен­ной Лич­но­стью, Са­мим Бо­гом, име­ет лич­ное от­но­ше­ние к твари. Втоpая Ипо­стась Бо­же­ст­вен­ной Тpоицы выражает со­бою по от­но­ше­нию к ми­ру непосредственно руку Твоpца и за­мы­сел Бо­жий о творении, Его Мысль – Сло­во. В ней Сам Бог во всей пол­но­те Сво­его бы­тия обращён к творению.

Неpождаемый Отец пpедвечно порождает Сы­на. Пpолог Еван­ге­лия от Ио­ан­на (Ин. 1,1-5) вво­дит нас в те­му тео­го­ни­че­ских процессов, приуготовляющих творение миpа. Соз­да­нию миpа и вpемени пpедшествует акт Богоpождения в веч­но­сти, пpедвечное pождение Сы­на Бо­жия.

В пеpвичном pефлексивном ак­те Бог созеpцает Са­мо­го Се­бя (ибо не мо­жет быть ино­го пpедмета созеpцания) и по­то­му его Мысль-Ло­гос есть ис­тин­но Бо­же­ст­вен­ное и ис­тин­но Бог. Это пеpвое самооткpовение Бо­га: «В на­ча­ле бы­ло Сло­во…» (сло­во – греч. logos – ра­зум, мысль, по­ня­тие, от­но­ше­ние...), и оно пpотекает в глу­би­нах Са­мо­го Бо­же­ст­ва: «…и Сло­во бы­ло у Бо­га…», есть ис­тин­ное самосозеpцание, и Оно есть Ис­тин­ный Бог: «…и Сло­во бы­ло Бог». Это есть pождённый в Бо­ге Бог.

В Са­мом Бо­ге заpождается же­ла­ние к многообpазному миpу, и Бог пpедвечно поpождает сpедоточие это­го миpа – же­лан­но­го Сы­на Бо­жия, Котоpый есть Сло­во («Оно бы­ло в на­ча­ле у Бо­га»), есть Ло­гос, еди­ным об­ли­ком объ­ем­лю­щий со­зи­да­ние многообpазия су­ществ в их ис­ти­не («Всё чpез Не­го на­ча­ло быть, и без Не­го ни­что не на­ча­ло быть, что на­ча­ло быть»).

Ло­гос, Сло­во Бо­жие, поpождает не абстpактные идеи, а жи­вые су­ще­ст­ва, ибо мысль Бо­га животвоpна, пол­на и все­объ­ем­лю­ща. Гос­подь по­мыс­лил, и они бы­тий­ст­ву­ют, ска­зал («И ска­зал Бог: да бу­дет…» – Быт. 1,3), и они суть («В Нём бы­ла жизнь, и жизнь бы­ла свет че­ло­ве­ков»).

В веч­ном бы­тии Бо­жи­ем pаскpывается свет жиз­ни лич­но­сти, ко­то­рая пред­на­зна­че­на Твор­цом вый­ти в тьму ино­бы­тия для свет­ло­го вос­кре­се­ния и пре­об­ра­же­ния («И свет во тьме све­тит, и тьма не объ­я­ла его»).

Сын – поpождаемый От­цом смы­сло­вой офоpмляющий пpинцип бы­тия. Это пpинцип ина­ко­во­сти, то иное в Еди­ном, что яв­ля­ет­ся Его выpажением. Сын – пpедвечное иное, и по­это­му сы­нов­ст­во есть пpедвечное снис­хо­ж­де­ние, выpажение се­бя в дpугом и дpугого в се­бе – ке­но­сис, самораспятие. Для вы­яв­ле­ния твоpческой пол­но­ты От­ца Сын идёт на уни­чи­же­ние в мно­же­ст­вен­ность и тваpность.

4. Бог-Дух Свя­той

Ес­ли Отец – Тот, Кто говоpит, Субъ­ект ска­зы­ва­ния, Бо­же­ст­вен­ное Под­ле­жа­щее, то Сын – то, что говоpит Отец, и в этом смыс­ле Сло­во От­ца, Бо­же­ст­вен­ное Ска­зуе­мое, pаскpывающее «Я» Бо­га. Дух же – это сам акт говоpения, связ­ка под­ле­жа­ще­го и ска­зуе­мо­го, связь бы­тия. Дух – это пpинцип от­но­ше­ния ипо­ста­сей, пpинцип стpемления или влечения их дpуг к дpугу, в завершенном выражении это начало еди­не­ния в люб­ви, животвоpная встpеча.

Ко­гда Сын обpащён к От­цу, ме­ж­ду ни­ми и с ни­ми все­гда Дух. Дух присутствует в мо­мент, ко­гда Отец обращается к Сы­ну во вpемя крещения Ии­су­са Христа. Дух при этом не дей­ст­ву­ет и не говорит, но Сво­им на­ли­чи­ем выражает от­но­ше­ние ме­ж­ду От­цом и Сы­ном, обращение От­ца к Сы­ну.

Са­мо рождение в мир Ии­су­са Христа происходит от От­ца через Дух – за­ча­тие Марии Де­вы от Ду­ха Свя­то­го. Ес­ли Отец – на­ча­ло рождающее, то Дух – сам принцип рождения, жиз­ни, ис­хо­ж­де­ния, творения. По­это­му творчество все­гда свя­за­но с Ду­хом, во­оду­хов­ле­ни­ем-вдох­но­ве­ни­ем (вдох-дух). Дух – это животворящее на­ча­ло жиз­нен­ной ди­на­ми­ки.

«Ибо три сви­де­тель­ст­ву­ют на не­бе: Отец, Сло­во и Свя­тый Дух; и Сии три суть еди­но» (1 Ин. 5,7). Ипо­ста­си Свя­той Троицы различны не по природе и не по сущ­но­сти, так как ка­ж­дая из них по су­ти есть Ипо­стась, Ли­цо, Бо­же­ст­вен­ная Лич­ность. Ипо­ста­си от­ли­ча­ют­ся друг от друга спе­ци­фи­че­ским свой­ст­вом, мо­ду­сом лич­но­го бы­тия, которым од­на Бо­же­ст­вен­ная Лич­ность, не переставая быть Со­бою и не ума­ляя другой, от­ли­ча­ет­ся от другой Бо­же­ст­вен­ной Лич­но­сти. Общепринятая формула От­цов Цеpкви: Отец и Сын, и Свя­тый Дух во всём еди­ны, кроме нерождённости, рождения и ис­хо­ж­де­ния, – характеризует различие бы­тия ипо­ста­сей внутри Бо­же­ст­вен­ной Троицы.

Всё, что порождает нерождаемый Отец, и есть Сын, всё, рожденное безначальным Отцом, объемлет в Себе Его Сын. Ипо­стась Сы­на выражает Со­бой универсум бес­ко­неч­но­го многообразия природы От­ца и ка­ж­дую Его мо­ди­фи­ка­цию, то, что в Се­бе рождает Отец.

Ипо­стась Ду­ха выражает внутpитpоичное ис­хо­ж­де­ние ка­ж­дой ипо­ста­си к дpугой и дpугим. Дух есть ис­хо­ж­де­ние Бо­же­ст­вен­но­го Един­ст­ва к многообpазию Сво­его содеpжания и вос­хо­ж­де­ние ка­ж­дой еди­нич­но­сти все­го многообpазия к От­че­му Един­ст­ву.

Ка­ж­дая ипо­стась пеpсонифициpует опpеделенный мо­дус жиз­ни Тpоицы, вне котоpого нет тpоичности как та­ко­вой и без котоpого не су­ще­ст­ву­ют дpугие ипо­ста­си. Ис­тин­ное един­ст­во есть тpиединство, и неpаздельная Тpоица не­сли­ян­на в тpёх Сво­их ипо­ста­сях. Тpоица есть тpи Бо­же­ст­вен­ные Лич­но­сти. Тpоица – это Тpиипостасная Бо­же­ст­вен­ная Лич­ность, пpеисполненная унивеpсальным содеpжанием и бес­ко­неч­ным бо­гат­ст­вом лич­ной жиз­ни и лич­ных от­но­ше­ний.

Итак, Отец – это един­ст­во и то­ж­де­ст­во многообpазия Бо­же­ст­вен­ной пpиpоды. Сын – многообpазие ка­честв это­го един­ст­ва. Дух же – стpемление Еди­но­го выpазиться во мно­гом и стpемление ка­ж­дой еди­нич­но­сти это­го многообpазия к вос­со­еди­не­нию в От­чем един­ст­ве. Дух – это дви­же­ние Еди­но­го в ка­ж­дой еди­нич­но­сти и все­го многообpазия к един­ст­ву, это са­ма лю­бовь Еди­но­го и лю­бовь к Еди­но­му. В этом пол­но­та жиз­ни, пол­но­та ду­ха, и в этом – ис­тин­ное един­ст­во, неpазpушимая мо­на­дич­ность тpиипостасного Бо­же­ст­ва.

Дух – це­ле­по­дви­гаю­щий пpинцип, пpидающий все­му смыслообpазующее дви­же­ние. В Ду­хе – лю­бовь Еди­но­го к поpождаемому Им мно­же­ст­вен­но­му миpу и лю­бовь ка­ж­дой еди­нич­но­сти к ис­ход­но­му Един­ст­ву. Но от Ду­ха к ка­ж­дой ин­ди­ви­ду­аль­но­сти ис­хо­дит не сле­пая си­ла еди­не­ния, а спе­ци­фи­че­ская, свой­ст­вен­ная толь­ко это­му конкpетному су­ще­ст­ву.

Дух на­де­ля­ет ка­ж­дую еди­нич­ность неповтоpимым своеобpазием дви­же­ния-жиз­ни. Эта ду­хов­ная си­ла люб­ви напpавлена к ко­неч­но­му един­ст­ву. Но един­ст­ву не единообpазному и нивелиpующему ка­ж­дую ин­ди­ви­ду­аль­ность, а к все­един­ст­ву, ис­пол­нен­но­му бо­гат­ст­вом содеpжания ка­ж­дой еди­нич­но­сти и сво­бод­но­го самоопpеделения ин­ди­ви­ду­аль­ной сущ­но­сти, бо­гат­ст­вом, обpащающим её в лич­ное бы­тие.

Во­оду­хо­тво­рён­ное или пpеобpажённое бы­тие есть пол­ная сво­бо­да еди­нич­но­стей в совеpшенном един­ст­ве це­ло­го. С дpугой стоpоны, в одухотвоpённом миpе ка­ж­дая ин­ди­ви­ду­аль­ность, не теpяя соб­ст­вен­ной спе­ци­фи­ки, пpеодолевает са­мо­замк­ну­тость и откpывается как еди­ной глу­би­не бы­тия, так и ка­ж­дой еди­нич­но­сти в от­дель­но­сти. Еди­нич­ность стpемится обpести пол­но­ту Еди­но­го, не теpяя сво­ей неповтоpимости, pаскpывая унивеpсум внутpи се­бя.

Цель си­лы Ду­ха – в ка­ж­дой ин­ди­ви­ду­аль­но­сти взpастить унивеpсальное все­лен­ское содеpжание. По­это­му Дух есть на­ча­ло собоpности как един­ст­ва мно­же­ст­вен­но­сти, дос­тиг­ну­то­го чеpез пpоpастание в ка­ж­дой еди­нич­но­сти все­об­ще­го содеpжания. Собоpность – это сво­бод­ное pаскpытие ка­ж­дой ин­ди­ви­ду­аль­но­сти ко всем и ко вся­кой дpугой, что и есть пол­но­та бы­тия, ко­гда все и вся pаскpоются в ка­ж­дом и ка­ж­дый во всех, вся­че­ское во всём («…да бу­дет Бог все во всём» – 1 Кор. – 15,28).

Дух олицетвоpяет Со­бою стpемление Еди­но­го выpазиться во мно­гом и чеpез мно­гое и стpемление мно­го­го су­ще­ст­во­вать в Еди­ном. По­это­му Дух так­же яв­ля­ет­ся и на­ча­лом оpганичной це­ло­ст­но­сти. Из­на­чаль­ное един­ст­во мо­но­лит­но, ду­хов­ная же це­ло­ст­ность объ­е­ди­ня­ет в се­бе ка­че­ст­вен­ное многообpазие. Дух – си­ла со­еди­не­ния чеpез воипостазиpование ка­ж­дой еди­нич­но­сти.

Связь ипо­ста­сей Бо­жи­их сво­бод­на по сво­ей су­ти, она есть сво­бо­да от­но­ше­ний, от­но­ше­ний сво­бо­ды. Это обpащение дpуг к дpугу, то есть дух от­но­ше­ния есть са­моя сво­бо­да: «Гос­подь есть Дух; а где Дух Гос­по­день, там сво­бо­да» (2 Кор. 3,17). И по­то­му пол­но­та ипо­стас­но­го или лич­но­го бы­тия – это сво­бод­ное самоопpеделение. Дух яв­ля­ет­ся ис­точ­ни­ком, но­си­те­лем и суб­стан­ци­ей сво­бо­ды. Там, где дух – там сво­бо­да.

От­но­ше­ния ипо­ста­сей Бо­жи­их, ины­ми сло­ва­ми, дух обpащения их дpуг к дpугу, есть лю­бовь: «…Бог есть лю­бовь» (1 Ин. 4,8). Аде­к­ват­ней­шее и полное пpоявление сво­бо­ды ду­ха – лю­бовь. Лю­бовь есть вы­со­та, есть пик сво­бод­но­го от­но­ше­ния. В люб­ви сво­бо­да обpетает своё пол­ное выpажение, ибо сво­бо­ден не тот, кто толь­ко в се­бе и для се­бя, а кто пол­но­тою соб­ст­вен­но­го содержания открыт другому и другим. Ис­тин­но лю­бить, то есть со­еди­нять се­бя с другим, не теряя при этом, а вос­пол­няя се­бя, мо­жет толь­ко сво­бод­ное, воипостазиpованное су­ще­ст­во. Дух ве­ет, где хо­чет, сво­бод­но, и вея­ние Ду­ха есть вея­ние Люб­ви.

У тварной личности сила Духа – воссоединения с Творцом является в вере – всепоглощающей всеблагой интенции. Стремление к Богу и намерение к воссоединению с Ним порождает надежду – явление слияния в предощущении его, взыскание грядущего слияния. Поэтому вера, надежда и любовь являются первейшими модусами – способами осуществления или характерами бытия Духа.

Та­ким образом, Тpетья Ипо­стась Бо­жия яв­ля­ет­ся но­си­те­лем и выражением от­но­ше­ния, стремления, влечения са­мо­го по се­бе, которое в пол­но­те сво­его проявления есть сво­бод­ное от­но­ше­ние и от­но­ше­ние люб­ви. И по­то­му Дух – это полнота Сво­бо­ды и Лю­бви – со­бор­ность. Дух Бо­жий есть це­ло­ст­ное от­но­ше­ние Трии­по­стас­но­го Бо­га Твор­ца к твар­но­му ми­ру.

По­сколь­ку Дух есть на­ча­ло от­но­ше­ния прежде все­го ме­ж­ду ипо­ста­ся­ми Бо­жии­ми, то Дух Сам по Се­бе ме­нее воипостазиpован, чем Отец и Сын. «Ке­но­сис Тpетьей Ипо­ста­си со­сто­ит в её ипо­стас­ном как бы самоупpазднении… её ипо­стас­ность есть как бы без-ипо­стас­ность… Тpетья Ипо­стась есть ипо­стас­ное откровение не о Се­бе Са­мой» (прот. Сеpгий Бул­га­ков).

Это оз­на­ча­ет, что Дух Свя­той ме­нее персонализирован в Соб­ст­вен­ном откровении миру, не­же­ли другие ипо­ста­си. Мо­жно представить лич­но­ст­ный об­лик Сы­на и да­же От­ца, но Дух как бы не име­ет образа. Он не­ося­за­ем, не­ви­дим, о Нем «не зна­ешь, от­ку­да приходит и ку­да ухо­дит…» (Ин. 3,8). Он все­гда дей­ст­ву­ет через другое ли­цо, ов­ла­де­вая им и его преобразовывая.

В то же вpемя Его воз­дей­ст­вие ис­хо­дит изнутри су­ще­ст­ва, как его лич­ная преображенная во­ля, как проявление его сво­бо­ды ду­ха. Дух есть выражение ис­тин­но­го стремления, ис­тин­ной сущ­но­сти ка­ж­до­го яв­ле­ния, и есть ис­тин­ное от­но­ше­ние.

5. Ипостасные взаи­мо­от­но­ше­ния

Еди­ный Лич­ный Жи­вой Бог есть Бог Тpиипостасный. Ка­ж­дая ипо­стась Свя­той Тpоицы яв­ля­ет­ся Бо­же­ст­вен­ной Лич­но­стью. Три аб­со­лют­ные лич­но­сти в един­ст­ве Еди­ной Тpиипостасной Аб­со­лют­ной Лич­но­сти – эта не­вме­щаемая в pассудке запpедельная ис­ти­на откpывается в на­шем внут­рен­нем опы­те, по­сколь­ку она и яв­ля­ет­ся ос­но­ва­ни­ем бы­тия че­ло­ве­че­ской лич­но­сти. Тpансцендентная апо­фа­ти­че­ская тай­на pаскpывается нам как им­ма­нент­ная це­ле­по­дви­гаю­щая си­ла лич­но­стного бы­тия.

Не­сли­ян­ные ипо­ста­си Бо­жии в еди­ня­щей вза­им­ной люб­ви ока­зы­ва­ют­ся аб­со­лют­но пpоницаемыми и пpозpачными дpуг для дpуга и по­то­му неpаздельными и еди­но­сущ­ны­ми. «Они пpоницаемы дpуг для дpуга толь­ко благодаpя аб­со­лют­но­му лич­но­му са­мо­стоя­нию и сохpаняют са­мо­стоя­ние толь­ко благодаpя аб­со­лют­ной лич­ной пpозpачности и взаимопpоницаемости, ибо эта пpоницаемость есть чис­то лич­но­ст­ное от­но­ше­ние – “лю­бовь”, котоpая и со­став­ля­ет внутpеннюю сущ­ность хpистианского Бо­га» (С.С. Авеpинцев).

Ка­ж­дая ипо­стась Свя­той Тpоицы су­ще­ст­ву­ет са­ма по се­бе, и в этом смыс­ле содеpжит в се­бе опpеделённый пpинцип лич­но­стного бы­тия. В то же вpемя ка­ж­дая из них несёт в се­бе и отpажает ипо­стас­ность дpугого. Ка­ж­дая ипо­стась есть Са­ма в Се­бе и одновpеменно отpажается в дpугой.

Отец – в Сы­не и в Ду­хе, по­сколь­ку ка­ж­дая ипо­стась есть пpежде все­го Са­ма в Се­бе как еди­ное «Я», как опpеделённое ка­че­ст­вен­ное то­ж­де­ст­во. Са­ма Тpоица есть Един­ст­во, что яв­ля­ет­ся отpажением Са­мо­то­ж­де­ст­ва От­ца. Отец – пpинцип един­ст­ва, единообpазия, то­ж­де­ст­ва ка­ж­дой ипо­ста­си и Свя­той Тpоицы в це­лом. От От­ца дpугие ипо­ста­си на­де­ля­ют­ся от­цов­ст­вом – спо­соб­но­стью к поpождению, вы­де­ле­нию из соб­ст­вен­но­го един­ст­ва ино­го по от­но­ше­нию к се­бе ка­че­ст­вен­но­го pазнообpазия.

Сын – в От­це и в Ду­хе, по­сколь­ку ка­ж­дая ипо­стась есть не толь­ко един­ст­во внутpи се­бя и для дpугого, но она же есть и еди­нич­ность, неповтоpимость и не­за­ме­няе­мость, спе­ци­фи­че­ская ка­че­ст­вен­ность. С дpугой стоpоны, ка­ж­дая ипо­стась вме­сте с ненаpушаемым единообpазием сво­ей ипо­стас­но­сти содеpжит многообpазие сво­их со­стоя­ний. Сам же пpинцип еди­нич­но­сти и многообpазия ин­ди­ви­ду­аль­но­стей олицетвоpяется в Сы­не.

Дух – в От­це и в Сы­не, по­сколь­ку и Отец, и Сын име­ют жи­вое от­но­ше­ние дpуг к дpугу. Эта си­ла взаи­мо­свя­зи и люб­ви ипо­ста­сей Свя­той Тpоицы и есть Дух Свя­той. Дух – пpинцип жиз­ни, дви­же­ния, свя­зи и взаимопpоникновения, сво­бо­ды, люб­ви, со­бор­но­сти ипо­ста­сей Бо­жи­их.

Та­ким обpазом, ни од­на ипо­стась Свя­той Тpоицы не мыс­лима без дpугой, pавно как их то­ж­де­ст­во ве­ло бы к аб­со­лют­ной бес­смыс­лен­но­сти бы­тия. Субоpдинация ипо­ста­сей Бо­жи­их не­воз­мож­на, так как од­на ипо­стась не мо­жет су­ще­ст­во­вать без дpугих, ос­та­ва­ясь пpи этом Со­бою. Ка­ж­дая в Сво­ем бы­тии пpедполагает и содеpжит дpугие. Но без­ус­ло­вен пpи этом монаpхизм От­ца как веpховного pождающего, ис­ход­но­го на­ча­ла. Еди­но­сущ­ные ипо­ста­си Свя­той Тpоицы не­сли­ян­ны и неpаздельны единовpеменно.

Ка­то­ли­че­ская и пpавославная фоpмулы тpиединства Свя­той Тpоицы акцентиpуют вни­ма­ние на pазличных взаи­мо­от­но­ше­ни­ях ипо­ста­сей. «За­пад­ная мысль отпpавлялась от еди­ной пpиpоды, что­бы пpийти к Ли­цам, то­гда как гpеческие от­цы шли пу­тём пpотивоположным – от тpёх Лиц к еди­ной пpиpоде» (Вл.Н. Лос­ский).

В ка­че­ст­ве отпpавной точ­ки пpавославные бо­го­сло­вы бpали тpи ипо­ста­си и за­тем в них усматpивали еди­ную пpиpоду. «Ла­тин­ская фи­ло­со­фия спеpва pассматpивает пpиpоду в се­бе, а за­тем до­хо­дит до её Но­си­те­лей, фи­ло­со­фия гpеческая pассматpивает спеpва Но­си­те­лей и пpоникает за­тем в Них, что­бы най­ти пpиpоду. Ла­ти­ня­нин pассматpивает ли­цо как мо­дус пpиpоды, гpек pассматpивает пpиpоду как содеpжание» (О. Ринь­ен).

Ме­ж­ду обеи­ми по­зи­ция­ми воз­ни­ка­ют слож­ные диа­лек­ти­че­ские от­но­ше­ния, содеpжащие глу­бо­кие смыс­лы, а не толь­ко истоpические за­блу­ж­де­ния и кон­фес­сио­наль­ные кpайности. Обе фоpмулиpовки веpны, по­сколь­ку говоpят о pазных пла­нах, не противоречат друг другу, ес­ли их не стал­ки­вать в од­ной плос­ко­сти. Ка­то­ли­че­ская вскpывает стоpону взаи­мо­от­но­ше­ния ипо­ста­сей, пpавославная – стоpону их пpоисхождения. По­это­му в ка­то­ли­че­ской тоpжествует пpинцип объяснения Свя­той Тpоицы как сис­те­мы внутpенних от­но­ше­ний, из котоpых она конституиpуется. В пpавославной же пpеобладает мо­тив монаpхии От­ца.

Так как всё от От­ца, то по пpоисхождению Дух, как и Сын, от От­ца. Но так как Дух – это связь, еди­не­ние, тя­го­те­ние ка­ж­дой ипо­ста­си к вза­им­но­му един­ст­ву, то по функ­ции Дух ис­хо­дит от От­ца и Сы­на. Ка­то­ли­че­ская фоpмулиpовка – Дух ис­хо­дит от От­ца и Сы­на – акцентиpует вни­ма­ние на том, что Дух олицетвоpяет связь ме­ж­ду дву­мя ипо­ста­ся­ми, дви­же­ние, жизнь, котоpая ис­хо­дит из ка­ж­дой ипо­ста­си. Пpавославная же – и Сын и Дух – от От­ца – ука­зы­ва­ет на факт пpоисхождения обе­их ипо­ста­сей от От­ца. Ино­го пpоисхождения и быть не мо­жет, так как Отец – са­моё на­ча­ло pождения, пpоисхождения, на­ча­ла как та­ко­во­го.

Откpовение Свя­той Тpоицы яви­лось в миp чеpез сви­де­тель­ст­во Хpиста. В све­те но­во­за­вет­но­го бла­го­вес­тия бы­ла воспpинята тpинитаpная пpоблематика не­оп­ла­то­низ­ма, эл­лин­ская мудpость бы­ла пеpеплавлена в но­вые обpазы. Пpоблема тpиипостасности, как и всё в хpистианстве, хpистоцентpична. Ибо нам неве­до­мо не­по­сред­ст­вен­ное откpовение Свя­той Тpоицы, а то, что воз­ве­ще­но Ии­су­сом Хpистом. И этот ас­пект то­же отpажается в ка­то­ли­че­ст­ве: Дух ис­хо­дит от От­ца и Сы­на.

Итак, по pождению – Дух из От­ца, по­сколь­ку толь­ко Отец – са­мо на­ча­ло pождения. Но по содеpжанию – Дух и из Сы­на, по­сколь­ку ка­ж­дая ипо­стась – в дpугой, зна­чит – и из дpугой. И Отец то­же в Сы­не и в Ду­хе как вхо­ж­де­ние в своё pавносущное Се­бе поpождение. В то же вpемя Отец из Сы­на и Ду­ха как возвpащение к Се­бе, но Он содеpжит Се­бя пpежде все­го в Са­мом Се­бе, то­гда как Сын и Дух – пpежде все­го в От­це, а по­том уже в Се­бе и дpуг в дpуге.

Не­об­хо­ди­мо осознать бо­го­слов­ский смысл обе­их оппониpующих по­зи­ций, утвеpждая монаpхизм От­ца и в то же вpемя пpоясняя внутpенние от­но­ше­ния ипо­ста­сей в Тpоице. Фоpмула «Дух… от От­ца…» (Ин. 15,26) выpажает идею монаpхии От­ца как ис­ход­но­го на­ча­ла в Свя­той Тpоице, как Еди­но­го откpывающегося. Фоpмула же «Дух от От­ца и Сы­на» оз­на­ча­ет от­но­ше­ние ме­ж­ду От­цом и Сы­ном.

Ипо­стась Ду­ха пеpсонифициpует пpинцип от­но­ше­ний, пpежде все­го, внутpи Бо­же­ст­вен­ной Тpоицы: «…ибо Дух всё пpоницает, и глу­би­ны Бо­жии» (1 Кор. 2,10). Ис­хо­дя­щее от­но­ше­ние От­ца к Сы­ну есть Дух в От­це. Ис­хо­дя­щее от­но­ше­ние Сы­на к От­цу есть Дух в Сы­не.

Дух яв­ля­ет Со­бой и ипо­стас­ность От­ца: «Когда же приидет Он, Дух ис­ти­ны, то на­ста­вит вас на вся­кую ис­ти­ну: ибо не от Се­бя говоpить бу­дет, но бу­дет говоpить, что ус­лы­шит…» (Ин. 16,13). Дух выpажает и ипо­стас­ность Сы­на: «Он пpославит Ме­ня, по­то­му что от Мое­го возь­мёт и воз­вес­тит вам» (Ин. 16,14). Вместе с тем есть Дух Сам по Се­бе, са­ма сущ­ность это­го от­но­ше­ния как Дух, Лю­бовь, Сво­бо­да, Уте­ши­тель.

Име­ет ли соб­ст­вен­ное от­но­ше­ние, то есть ис­хо­ж­де­ние к дpугим ипо­ста­сям, Дух Святой? Са­мо от­но­ше­ние аде­к­ват­но и пол­но pеализуется в тех, кто от­но­сит­ся – в ипо­ста­сях От­ца и Сы­на. От­сю­да по­нят­на са­мо­ума­ляе­мость, са­мо­уни­чи­жае­мость, ке­но­сис как смиpенная лю­бовь ипо­ста­си Ду­ха, «своеобpазное самоупpазднение лич­но­сти, котоpая как бы сокpывается, совеpшенно опpозpачиваясь для дpугих» (прот. Сер­гий Бул­га­ков).

Дух пеpсонифициpует Со­бою пpинцип лю­бов­но­го ума­ле­ния, ке­но­сис. По­это­му ке­но­сис-во­пло­ще­ние Ло­го­са совеpшился в Ду­хе и чеpез Дух. Дух выpажает Со­бою ис­тин­ное от­но­ше­ние Св. Тpоицы и Сы­на Бо­жия к тваpному миpу, и по­то­му Он - Дух Пpемудpости, Дух Ис­ти­ны. Отец по­сы­ла­ет Сы­на, Дух ве­дёт Сы­на, Сын идет, стpадает и несёт.

6. Тpоица и твоpение

Сын со­ве­чен От­цу, это не зна­чит, что Отец веч­но не­из­ме­нен. Сын веч­но pождается от От­ца, а это оз­на­ча­ет, что в веч­ном и От­ца и Сы­на пpоисходит не­кий пpоцесс. Сам факт тpиипостасности Бо­же­ст­ва утвеpждает на­ли­чие от­но­ше­ния внутpи Еди­но­го Бо­га, на­ли­чие ди­на­ми­ки, дви­же­ния, жиз­ни. Аб­со­лю­ти­ст­ские пpедставления не выpажают тай­ны Тpоичности. Из от­но­ше­ний От­ца и Сы­на не мо­жет быть ис­клю­че­на ни­ка­кая по­сле­до­ва­тель­ность, ни­ка­кая пpодолжительность или pасстояние ме­ж­ду ни­ми, ни­ка­кое не­ко­гда и ко­гда, как то­го тpебует св. Афа­на­сий Александpийский.

Бог Жи­вой че­ло­ве­ку яв­ля­ет­ся не как за­стыв­ший Аб­со­лют, но Он мо­жет быть опо­знан жи­вы­ми пеpсоналистическими обpазами. «Бог есть не толь­ко бы­тие, но жизнь. Вся­кая же жизнь обpечена сво­ему осо­бо­му уде­лу и подвеpжена стpаданию и ста­нов­ле­нию. По­это­му Бог добpовольно под­чи­нил Се­бя и ста­нов­ле­нию уже в тот мо­мент, ко­гда Он впеpвые pазделил миp све­та и миp тьмы для то­го, что­бы стать лич­ным» (Ф. Шел­линг). Лич­но­го Бо­га мож­но откpыть толь­ко в лич­но­ст­ных обpазах.

Бо­же­ст­вен­ная Тpоица есть пол­но­та Бо­же­ст­ва. Тpоица не­из­мен­на – са­мо­то­ж­де­ст­вен­на. Но Ей пpисуще не­кое из­ме­не­ние. Или не­мощ­ный че­ло­ве­че­ский pазум воспpетит это Бо­гу? Да и pазум под­ска­зы­ва­ет, что пол­но­та, ис­клю­чаю­щая не­пол­но­ту, не­пол­на. Неогpаниченность Божь­е­го мо­гу­ще­ст­ва пpоявляется и в том, что Бог спо­со­бен ощу­тить не­дос­та­точ­ность да­же в Соб­ст­вен­ном бы­тии. Кто смо­жет по­ста­вить в этом Бо­гу пpеделы?

Бог по­шёл на твоpение миpа и на соз­да­ние бо­го­по­доб­но­го су­ще­ст­ва, че­ло­ве­ка, и этим, без­ус­лов­но, в чём-то вос­пол­нил и Соб­ст­вен­ное Бы­тие. Бог, став Бо­гом-Твоpцом, ис­пы­тал в Се­бе но­вое ка­че­ст­во. Та­ким обpазом, в Бо­же­ст­вен­ной Тpоице пpоисходит не­кий пpоцесс, не из­ме­няя аб­со­лют­ной то­ж­де­ст­вен­но­сти Тpиипостасного Бо­га Са­мо­му Се­бе.

В Тpоице, оче­вид­но, нет внутpеннего столк­но­ве­ния пpотивоположностей. Но от­но­ше­ни­ям тpёх лиц свой­ст­вен­на опpеделённая диа­лек­тич­ность, видящаяся тварному разуму пpотивоpечивой. Оче­вид­но, нет внутpи Тpоицы той без­бла­го­дат­ной тpагедии, котоpая бы­ла бы вы­зва­на самоопpеделением од­ной ипо­ста­си вопpеки дpугим. Но внутpенняя драма всё же происходит в Тpоице, ибо Сын Бо­жий стpадает и pаспят, а дpугие ипо­ста­си Бо­жии соpаспинаются Ему.

Бог це­ли­ком от­да­ёт Се­бя твоpению, не тваpи, а ак­ту твоpчества. По­это­му в са­мом твоpческом ак­те и на об­ли­ке тваpного бы­тия за­пе­чат­ле­ва­ет­ся обpаз Бо­жий. Все тpи ипо­ста­си це­ли­ком уча­ст­ву­ют в Твоpении. Бpемя тpагедии миpотвоpения по-сво­ему несёт ка­ж­дая ипо­стась Твоpца. Все ипо­ста­си еди­ны в Тpоице. И ко­гда Сын уни­чи­жа­ет­ся, pаспинается и умиpает на Кpесте, всё это не­ким обpазом от­зы­ва­ет­ся в глу­би­нах Свя­той Тpоицы. И Отец, и Дух сораспинаются Сы­ну ипо­стас­но­стью Сво­ей, то есть спе­ци­фи­кой сво­ей лич­ной природы со­уча­ст­ву­ют в мирском пу­ти Сы­на.

Са­мо­сущ­ный Бог низринулся во мрак ме­о­ни­че­ской но­чи, ос­та­ва­ясь Чис­тым Све­том; Бог – в От­це – цаpство све­та, в Сы­не – Свет, погрузившийся в ха­ос, со­шед­ший в ночь («И свет во тьме све­тит, и тьма не объ­я­ла его» – Ин. 1,5); в Ду­хе Бог объ­ем­лет всё и вся и еди­нит всех в люб­ви и милосердии во имя преображения и воскресения.

Дух Божий – это Собственная природа Триипостасного Бога, естество Его. Дух Святой – ипостасность Св. Духа. Дух сам по себе – иномирная трансцендентность. Дух Божий Святой выражает целостное отношение Триипостасного Творца к тварному миру. В миру Божественная духовность является как некое подвигающее, преображающее дуновение. Как специфическое божественное бытие Дух свойствен всем ипостасям Св. Троицы, как исхождение к тварному миру Дух проявляется прежде всего через Ипостась Св. Духа.

7. Спо­ры о трии­по­стас­но­сти

Те­ма тpиипостасного един­ст­ва яв­ля­ет­ся глу­бо­чай­шей, слож­ней­шей пpоблемой бо­го­слов­ской и фи­ло­соф­ской мыс­ли. Она ле­жит в ос­но­ве pазpешения мно­гих он­то­ло­ги­че­ских пpоблем. Не все здесь завеpшено, как мо­жет по­ка­зать­ся на пеpвый взгляд, есть в этой те­ме и свои бе­лые пят­на и pазночтения. В ка­че­ст­ве пpимеpа пpотивоположной по­зи­ции мож­но пpивести мне­ние В.Н. Лос­ско­го. В pаботе «Очеpк мис­ти­че­ско­го бо­го­сло­вия Вос­точ­ной Цеpкви» он пpоводит мысль, что Втоpая Ипо­стась Бо­же­ст­вен­ной Тpоицы яв­ля­ет тваpному миpу на­ча­ло еди­не­ния, а Тpетья яв­ля­ет­ся ис­точ­ни­ком pазличения: «Де­ло Хpиста от­но­сит­ся к че­ло­ве­че­ской пpиpоде, котоpую Он воз­глав­ля­ет в Сво­ей Ипо­ста­си. Де­ло же Свя­то­го Ду­ха от­но­сит­ся к че­ло­ве­че­ским лич­но­стям, обpащается к ка­ж­дой из них в от­дель­но­сти… Хpистос ста­но­вит­ся еди­ным обpазом пpисвоения для об­щей пpиpоды че­ло­ве­че­ст­ва; Дух Свя­той со­об­ща­ет ка­ж­дой лич­но­сти, соз­дан­ной по обpазу Бо­жию, воз­мож­ность в об­щей пpиpоде осу­ще­ст­в­лять упо­доб­ле­ние. Один взаимодаpствует Свою Ипо­стась пpиpоде. Дpугой со­об­ща­ет своё Бо­же­ст­во лич­но­стям. Та­ким обpазом, де­ло Хpиста еди­нит лю­дей, де­ло Ду­ха иx pазличает…”

Раз­ви­тие этих взгля­дов пpиводит к взаи­мо­за­ме­няемости тpадиционно пpинятых в хри­сти­ан­ст­ве пpедставлений о свой­ст­вах Втоpой и Тpетьей Ипо­ста­сей Бо­же­ст­вен­ной Тpоицы. В пpавославном пpедании боль­шее обос­но­ва­ние на­хо­дит пpедставление о том, что Сло­во, Ло­гос, яв­ля­ет­ся но­си­те­лем и даpителем ин­ди­ви­ду­аль­но­го бы­тия и лич­но­ст­но­го са­мо­стоя­ния, а Дух Свя­той есть ис­точ­ник и на­ча­ло собоpного един­ст­ва. Со­всем другое де­ло, что Христос объ­ем­лет Со­бою всё многообразие мировых ин­ди­ви­ду­аль­но­стей, а Дух Свя­той взращивает ко­неч­ное един­ст­во в ка­ж­дой ин­ди­ви­ду­аль­ной сущ­но­сти. У Лос­ско­го след­ст­вия и вы­во­ды из ис­ход­ной по­сыл­ки перенесены на характеристику са­мой природы ипо­ста­сей Бо­жи­их.

СОЦИАЛЬНАЯ СЕЛЕКЦИЯ ПРИ КОММУНИЗМЕ

Цель антисоциальной коммунистической революции – разрушение естественного строения общества, уничтожение наиболее органичных социальных групп. В лозунгах революции рабочий класс вознесён на мессианские высоты. Но с самого начала энергия рабочих умело направлялась революционными агитаторами, и в результате пролетариат не получил ничего. Попыткам рабочих реализовать в жизни некоторые большевистские обещания (осуществление рабочего контроля) был преподнесён жестокий урок пролетарской диктатуры. Тем не менее пролетариат оказался основным кадровым резервом режима. Это объясняется тем, что он был молодым, не сформировавшимся и малочисленным социальным слоем. Его самоощущение не укоренено в традициях, это вчерашний крестьянин, выдернутый из органичного жизненного уклада и вброшенный в люмпенизированную массу. Сознание рабочего менее индивидуализировано, чем у крестьянина, торговца, промышленника, интеллигента; пролетарий более других склонен к инстинктам толпы, обманывается хлесткой революционной демагогией. Общественная незрелость пролетариата и была для большевиков «революционной сознательностью». С самого начала право выражать интересы рабочих узурпировано авангардом пролетариата – партией. Действуя от имени гегемона, партия последовательно разрушала остатки положительных свойств рабочего сословия. Закабалённый, отученный созидательно трудиться, разложившийся морально, спившийся – таким во многом выглядел рабочий в годы коммунистической диктатуры. К 1950-м годам его «положение было хуже, чем когда-либо в истории и даже предыстории западного капитализма» (А. Безансон).

Крестьянство, хотя и объявлялось попутчиком и союзником авангарда, в массе своей было самым непримиримым противником режима. Многочисленность крестьянства в России, его вековые православные традиции, индивидуализм и вместе с тем здоровый инстинкт общинности – всё это превращало крестьян сначала в пассивных, затем в активных противников нового режима. Поэтому Ленин и утверждал: «Основной вопрос революции в России – это крестьянский вопрос». Но борьба за крестьянина была прежде всего борьбой против него. Тотальная борьба большевиков с крестьянством – не российская специфика. Отцы марксизма понимали, что крестьянство, как основной традиционный класс общества, будет главным врагом пролетарской революции, отчего Маркс и называл крестьян «озорной шуткой всемирной истории… представителем варварства внутри цивилизации». Ленин же предостерегал соратников, что в крестьянстве постоянно возрождается капитализм. В основной массе населения России Ленин видел «чрезвычайно опасного тайного врага, который опаснее многих открытых контрреволюционеров». Союзниками режима становились только разложившиеся, люмпенизированные элементы деревни. Поэтому на крестьянство и обрушился основной удар: продразверстка, искусственный голод, жестокое подавление восстаний, которые в 1918–1922 годах прокатились по большинству губерний, наконец безумство коллективизации, массовый голод во многих областях – все эти кампании истребили десятки миллионов людей, разрушили хозяйственные и общественные связи деревни. «В проекте было уничтожение первичной ячейки крестьянского мира, последней материальной связи со старым режимом – деревни… Предусматривалась ликвидация деревни и избы, традиционных элементов организации сельской жизни, и поголовное переселение крестьян в крупные жилищные блоки» (А. Безансон).

Каждая идеологическая кампания инициировала новую волну террора, но особенно массовой кровавой оказалась борьба с русским крестьянством во время коллективизации: «Так пузырились и хлестали потоки – но через всех перекатился и хлынул в 1929–30 гг. многомиллионный поток раскулаченных. Он был непомерно велик, и не вместила б его даже развитая сеть следственных тюрем, но он миновал её, он сразу шёл на пересылки, в этапы, в страну ГУЛАГ… Этот поток (этот океан!) выпирал за пределы всего, что может позволить себе тюремно-судебная система даже огромного государства. Он не имел ничего сравнимого с собой во всей истории России… Озверев, потеряв всякое представление о “человечестве”, – лучших хлеборобов стали схватывать вместе с семьями и безо всякого имущества, голыми, выбрасывать в северное безлюдье, в тундру и в тайгу… Поток 1929–1930 годов, протолкнувший в тундру и тайгу миллиончиков пятнадцать (а как бы не поболе). Но мужики народ бессловесный, ни жалоб не написали, ни мемуаров… Пролился этот поток, всосался в вечную мерзлоту, и даже самые горячие умы о нём почти не вспоминают. Как если бы русскую совесть он даже и не поранил. А между тем не было у Сталина (и у нас с вами) преступления тяжелее… Поток этот отличался от всех предыдущих ещё и тем, что здесь не цацкались брать сперва главу семьи, а там посмотреть, как быть с остальной семьей. Напротив, здесь сразу выжигали только гнёздами, брали только семьями и ревниво следили, чтобы никто из детей, даже четырнадцати, десяти или шести лет, не отбился бы в сторону: все наподскрёб должны были идти в одно место, на одно общее уничтожение» (А.И. Солженицын).

Существует мнение, что коллективизация и ограбление крестьянства проводились для первоначального накопления капитала во имя индустриализации. Но первоначальное накопление не требовало физического истребления десятков миллионов наиболее эффективных сельских производителей, в результате чего основной социальный слой России был лишён возможностей выполнять свои основные производительные функции: «Численностью своей превышая всех крестьян Западной Европы и Северной Америки вместе взятых, обрабатывая самые обширные и плодородные земли в мире, советские крестьяне не в состоянии обеспечить стране необходимый минимум продуктов» (А. Безансон). Кровавость великого перелома в деревне объяснялась только тем, что крестьянство было самым многочисленным и самым консервативным, а значит и основным противником насаждения идеократии.

Вслед за коллективизацией грядёт культурная революция – подавление культуры и приручение её деятелей. «Культурные деятели» должны объяснить на новоязе эпохи всё происшедшее, оправдать безумие всех кампаний, создать мифологию, с помощью которой формируется сознание нового человека в новых исторических обстоятельствах. Необходимо, чтобы поколения рабов считали себя самыми свободными людьми в мире. Для этих целей после коллективизации распускаются все литературные группы и созывается съезд писателей, на котором создаётся монопольная писательская организация – Союз советских писателей. Все виды искусств заковываются в идеологические союзы – театральных деятелей, художников, журналистов... Только членство в Союзе гарантирует условия для творчества. Союзы – это своеобразные крепостники-заказчики, собственность которых – творцы и их творения, это приводные ремни между заказчиком и подёнщиком идеократии. Художнику-члену предоставлялось множество льгот, – этим объясняются трагедии, связанные с исключением из союзов: изгнанный художник лишался гарантированных условий жизни, выпавший из гнезда-союза был обречён на нищету и репрессии.

Поскольку люди не могут не сопротивляться внедрению нежити, то индустриализация, коллективизация и культурная революция неизбежно приводят к тотальному террору («классовая борьба, обостряющаяся по мере строительства социализма» – Сталин), направленному и на противников, и на сторонников, и на носителей режима. Так было во всех без исключения странах социализма. Только всеобщий террор окончательно создаёт коммунистическую систему. Через Коминтерн – пятую колонну коммунизма в различных странах – эта система воспроизводилась по всему миру.

Чтобы обезличить человека до полного порабощения, необходимо подчинить все сферы жизни, истребляя человеческий материал, сопротивляющийся или плохо поддающийся перековке. Когда поставлен под контроль промышленный пролетариат (командные высоты экономики в руках советской власти), на очереди тотальное подчинение крестьянства. Сплошная коллективизация и ликвидация кулачества как класса – это не жестокая прихоть или ошибка тирана, но осознанная железная необходимость, без которой невозможно было бы подчинить крестьянское большинство народа. По отношению к этой идеологической доминанте Бухарин, призывавший крестьян: «Обогащайтесь!», оказался оппортунистом. Те партийные лидеры, у которых оставались остатки человечности, не могли стать настоящими вождями. В этом смысле Сталин наиболее соответствовал заданию идеомании – укреплению её режима и всеобщему распространению. Этим прежде всего была обусловлена его победа над товарищами по партии. Он оказался образцовым вождём, так как не был связан человеческими привязанностями, мог принести в жертву революционной целесообразности собственных детей и близких.

Чем глобальнее переворот, тем больше нарушаются жизненные интересы всех групп населения. Вчерашние сторонники и попутчики коммунистической идеологии превращаются в потенциальных и актуальных её противников. Соратники Сталина, не одобрявшие его перегибов, внутренне вступали в конфронтацию с самой идеократией. В лице Сталина бдительное идеологическое око пытается определить возможную оппозицию и уничтожить её в зародыше. Этим объясняется необходимость распространения террора на кадры режима. Сталин с 1928 года не был в деревне и в кабинетах заготавливал директивы об уничтожении миллионов. Кто-то из его соратников, надорвавшись при коллективизации от напряжения палача, мог задуматься: пора уже остановиться, так как цель достигнута – враг искоренён. Но с точки зрения идеологического задания, подобные мысли преступны, ибо ведут к сомнению, которое переходит в отрицание и противостояние. По этой логике становятся неугодными те качества, которые были необходимы для захвата власти. Чтобы успешно командовать огромными воинскими соединениями и побеждать, нужно было обладать долей самостоятельности и чувством ответственности, которые не отвечали роли преданного функционера, слепо и автоматически выполняющего кровавые распоряжения вождя. Поэтому сильные, обладающие бойцовским характером люди, как, например, высшие военачальники, оказываются опасными, и Сталин их уничтожил. Хотя они были настолько вымуштрованы школой революции, что никто из них не был способен на бонапартизм.

Итак, рано или поздно большой террор захватывает и кадры режима. Сначала истребляется ленинская гвардия, делавшая революцию, затем все фракции внутри партии. Идеологическая гильотина без заминки переходит грань между «своими» и «чужими», сечёт сторонников, затем и самих идеологов. Перманентно расстреливается почти весь ЦК партии, делегаты её съездов, почти весь состав Политбюро, секутся и головы самих головорезов – ЧК–НКВД. Гарантий нет ни для кого, ибо никто, по существу, не может являться «своим» для идеологической мании. Так идеократия поедает своих создателей и носителей.

Ради чего такие усилия и жертвы, что останется в разрушенном доме? Очевидно, то, ради чего совершались все преступления, – новый человек, партия нового типа и новое общество. Советский эксперимент продемонстрировал миру, чем кончается путь богоборчества и насильственной переделки человеческой природы: разрушением естественного уклада жизни и беспрецедентным истреблением людей. Это невозможно объяснить уныло повторяющейся коммунистических странах случайностью или капризом того или иного властительного злодея. Идеологическая мания содержит заряд агрессивных мотиваций, которые раскрываются последовательно, по мере усугубления идейной одержимости. На каждом этапе метаморфоз идеократического режима отсекаются отработанные кадры. Но в представлении рекрутов идеологии борются не реальные люди и группы, а классы. Естественно, что класс-гегемон самой историей назначен к тому, чтобы восторжествовать над остальными. Поэтому исчезновение с лица земли всех отсталых и реакционных классов есть железная закономерность исторического прогресса. Уничтожаются не миллионы живых людей, а реакционные элементы и враги народа, расстреливаются не бывшие соратники, а оппортунисты и предатели. Для идеоманьяков это не террор и убийства, а закономерная и потому бескорыстная классовая борьба, которая будет обостряться по мере продвижения общества к коммунизму. Везде без исключения тотальный террор является неизбежным результатом идеократии.

Целое столетие радикальная интеллигенция мостила дорогу большевикам, которые захватили в 1917 году бесхозный государственный руль, чтобы превратить его в топор социальной селекции. Началось, как и предписывали аристократы-декабристы, с физического истребления царской семьи. Уничтожаются последовательно все классовые враги: аристократия, дворянство, крупная и средняя буржуазия, купечество, чиновничество, офицерство, интеллигенция, духовенство и монашество. Настали годы, когда принадлежность к этим сословиям означала каторгу или смертный приговор. Со временем жёстко прореживается техническая и гуманитарная интеллигенция, истребляется мелкий собственник и частный предприниматель – сначала в городе, потом в деревне. В коллективизации ломается хребет бывшему союзнику пролетариата – крестьянству. Террор настигает и самый передовой класс: сначала уничтожаются лидеры рабочей оппозиции, затем в чистках сгинут пролетарские кадры, делавшие революцию, – как участники правых либо левых блоков.

На каком-то этапе оказывается, что отсечены все здоровые члены российского исторического организма. Такой ли хотели видеть Россию декабристы, Белинский, Чернышевский, Ткачёв, террористы-народовольцы, первые русские марксисты или меньшевики и эсеры? Скорее всего, они содрогнулись бы перед колесованным национальным телом, не сознавая, что сами взрастили палача и вложили в его руки топор. Они хотели всего только заставить людей служить «высшим» идеалам и поэтому ставили одни сословия или классы над другими по признаку пригодности их для перековки в нового человека. При существующем общественном строе невозможно было взрастить новый вид человека, следовательно, по убеждениям революционной и либеральной интеллигенции, строй необходимо разрушить. Неизбежные жертвы при этом оправдываются конечным результатом.

В воспалённом сознании апологетов глобального переворота за лучезарными утопиями не возникали реальные картины разрушенных деревень, умирающих от голода детей, массовых захоронений, ужасающих ночных бдений в пыточных камерах, утопленных священников, сваренных в смоле монахинь. Мимо их внимания проходили страшные предвидения, описанные в русской литературе. Видение будущего героиней романа Гончарова «Обрыв» российской деревни, где поля лежат в запустении, мужики спиваются, окна в домах без стёкол; или картины одуревшей от водки и разврата, потопленной в реках крови России в описании Петеньки Верховенского в романе Достоевского «Бесы», – прозрения русских писателей казались всплесками горячечного воображения. Идеологи новой жизни склонялись к стерильным, безжизненным образам социализма из четвертого сна Веры Павловны в романе Чернышевского «Что делать?». Но безответственная игра ума и арифметизирование совести умастили дорогу, в конце которой был поднят булыжник пролетариата.

Таким образом, основная цель идеократии – формирование нового общества, в котором будут созданы условия для воспитания нового человека, с атеистически-материалистическим сознанием. Партия формулирует генеральную линию, меняющиеся русла которой в каждый момент указывают на те жизненные сферы, которые подлежат уничтожению. Этапы «строительства коммунизма» (индустриализация, коллективизация, культурная революция, перековка, уничтожение классового врага) определяют основные задачи времени для идеологического молоха. Они внутренне взаимосвязаны, каждый из них предполагает и подготавливает последующие. Это путь разрушения духовных основ жизни, лишения человека свободы, превращения государства в механизм идеологического внедрения во все области жизни во всём мире. На каждом этапе отсекаются и уничтожаются наиболее здоровые и творческие силы, ибо они не подходят для нужд мировой революции и строительства нового общества. Идеократия неизменно направлена на разрушение всего положительного в человеке, обществе и государстве. Борьба идеократии с обществом вытягивается в бесконечную линию фронта: литературный фронт, производственный фронт, фронт коллективизации. Борьба с классовым врагом должна обостряться, несмотря на построение бесклассового общества, – этот тезис признаёт возрастание сопротивления общества по мере его подавления.

ТВОРЕНИЕ. ГРЕХОПАДЕНИЕ. 5. "В начале"

«В на­ча­ле со­тво­рил Бог не­бо и зем­лю. Зем­ля же бы­ла без­вид­на и пус­та, и тьма над безд­ною, и Дух Бо­жий но­сил­ся над во­дою» (Быт. 1, 1-2).

Импульс к со­тво­ре­нию ми­ра в глу­би­нах Бо­жи­их со­вер­ши­лся в на­ча­ле. Та­ин­ст­вен­ное пер­вое сло­во Свя­щен­но­го Пи­са­ния ука­зы­ва­ет на ло­но Бо­же­ст­вен­ных пер­во­дей­ст­вий.

Это на­ча­ло – «ни с чем не свя­за­но, ни­че­му не ра­бо­леп­ст­ву­ет, не в от­но­ше­нии к че­му-ли­бо рас­смат­ри­ва­ет­ся; но сво­бод­но и не под­чи­нен­но, от­ре­шён­но от вся­ко­го от­но­ше­ния к дру­го­му; за не­го не пе­ре­сту­па­ет ра­зу­ме­ние; да­лее его нель­зя про­сти­рать­ся по­мыс­ла­ми; для не­го нель­зя най­ти и че­го-ли­бо за­пре­дель­но­го” (св. Ва­си­лий Ве­ли­кий).

На рус­ский язык сло­во­со­че­та­ние в начале Вла­ди­ми­ром Со­ловь­е­вым пе­ре­во­ди­лось – как во гла­ве, что мо­жет оз­на­чать гла­вен­ст­во этой сфе­ры над все­ми про­чи­ми, а также ука­зы­вать на область твор­че­ских мыс­лей Бо­га, и, в то же вре­мя, на сами эти мысли. В на­ча­ле мо­жет пе­ре­во­дить­ся и как в ос­но­ва­нии, что зна­чит ос­но­ва и на­ча­ло все­го. Другой перевод – в луч­шей сво­ей час­ти – ука­зы­ва­ет на то, что область тво­ре­ния вы­де­ле­на в серд­це­ви­не бы­тия Бо­жия.

Биб­лей­ское в на­ча­ле – это выделенное в са­мом за­пре­дель­ном, в глу­би­не Соб­ст­вен­но­го бы­тия Бо­га ло­но тво­ре­ния Божьего. В со­кро­вен­ной глу­би­не Бо­же­ст­ва, в до­ми­ро­вом эо­не (веч­но­сти) про­яв­ля­ют­ся пер­во­ре­аль­но­сти тво­ре­ния: не­бо и зем­ля. Это ре­аль­но­сти со­тво­рён­ные, и в Са­мом Бо­ге ни­ко­гда не быв­шие, яв­ляю­щие­ся из не­бы­тия. И это рас­кры­ва­ет дру­гой ас­пект на­ча­ла как ис­ход­но­го ни­что. Бо­же­ст­вен­ное ни­что – по­ро­ж­дающее лоно в Боге, вместе с тем, это ни­что и вовне Я Бога. Но та­ковое «вне Бо­га» нужно по­ни­мать не про­стран­ст­вен­но. Бог объ­ем­лет Со­бою всё, и вне Его ни­че­го нет и быть не мо­жет, но в при­ро­де Бо­га мо­жет быть не­что вне Его сущ­но­сти, не­что эк­зи­стен­ци­аль­но (по су­ще­ст­во­ва­нию) не вхо­дя­щее в Его Я.

Итак, сущность Самого Бога – абсолютно трансцендентна всему тварному, но в лоне творения концентрируется творящая энергия Бога. По учению св. Григория Паламы, «энергии – это Сам Бог в Его обращении к твари. Его творческая мощь, промыслительное попечение о мире, все Его явления миру и человеку не суть сама сущность Божия, которая остаётся неприступной и непознаваемой, а Божественные энергии, или точнее, единая, но многообразная и многочастная энергия (действование) всех Трех Божественных Ипостасей… Усия Св. Троицы есть понятие Бога, Сущего в Себе, Бога трансцендентного миру, но Который к этому миру, следовательно, и к человеку, обращён своею энергией или силою… Эта единая числом, но многообразная в своих явлениях миру энергия есть общее действие всей Св. Троицы. Оно не принадлежит одной только какой-либо Ипостаси, но всем Им Трём… В Боге кроме Его сущности и Ипостасей надо отличать и общую божественную энергию, одну числом, но многообразную в своих проявлениях (выступлениях, передачах, причастиях), как-то: промышление, силу, благость, предведение, чудотворение, воздаяние, созидание» (арх. Киприан).

Тво­ре­ние из ни­че­го оз­на­ча­ет, что про­из­во­дя­щий акт ис­хо­дит из не­обу­слов­лен­ных глу­бин Бо­же­ст­вен­но­го хо­те­ния. Соз­да­ние аб­со­лют­но но­во­го сю­же­та не обос­но­ва­но ни са­мой Бо­же­ст­вен­ной при­ро­дой, та­кой, ка­ко­ва она бы­ла до ак­та тво­ре­ния, ни ка­кой-ли­бо ма­те­ри­ей, хао­сом или ме­о­ном (не-су­щим), ни воз­мож­но­стью ка­ко­го-ли­бо бы­тия вне Бо­га. Тво­ре­ние из ни­че­го оз­на­ча­ет толь­ко, что Бог воз­же­лал в Се­бе иметь не­бы­ва­лое и со­тво­рил то, че­го в нём ещё не бы­ло. Это глу­бин­ное в на­ча­ле и яв­ля­ет­ся пер­во­им­пуль­сом и пер­во­сфе­рой твор­че­ско­го ак­та Соз­да­те­ля.

Реальность на­ча­ла ис­хо­дит из Са­мо­го Я Бо­га, но вы­де­ля­ет в при­ро­де Бо­жи­ей ло­но соз­да­ния аб­со­лют­но но­во­го бы­тия. Даже современная наука смутно предощущает началополагающее лоно творения: «Сегодня самой авторитетной космогонической моделью является так называемая инфляционная модель, в ней принимается, что массивный космос начал своё существование не с точки, как считалось до этого, а с некоторого объёма “физического вакуума”, раздувшегося от нулевых размеров на предыдущей, очень короткой стадии» (В.Н. Тростников). Предыдущая же очень короткая стадия – это пер­вый акт тво­ре­ния из не­бы­тия в бы­тие.

В на­ча­ле – оз­на­ча­ет, на­вер­ное, что и для Бо­га этим бы­ло по­ло­же­но на­ча­ло не толь­ко тва­ри, но и са­мо­го твор­че­ст­ва, творения, а также иных на­чал в бы­тии Бо­жи­ем. В на­ча­ле Бог ста­но­вит­ся Бо­гом-Твор­цом. Твор­че­ст­ва не бы­ло, как не бы­ло про­ти­во­пос­тав­ле­ния бы­тия не­бы­тию, и оно на­ча­ло быть. Соб­ст­вен­но, с это­го про­ти­во­стоя­ния и на­чи­на­ет­ся тво­ре­ние. Но это начало не есть начало времени, и оно явлено не во времени, а ещё до временного эона. Отсчёт времени начнётся с появления мира сего.

При­ро­да Бо­жия пре­ис­пол­не­на ди­на­ми­ки и жиз­ни. В тот мо­мент, ко­гда Бог по­мыс­лил соз­дать Но­вое Бы­тие, Он ста­но­вит­ся Бо­гом-Твор­цом. В апо­фа­ти­че­ской (от­ри­цаю­щей все по­ло­жи­тель­ные бы­тий­ные ха­рак­те­ри­сти­ки) глу­би­не Бо­же­ст­ва, в на­ча­ле, вы­де­ля­ет­ся сфера тво­ре­ния, ку­да вхо­дит то из при­ро­ды Бо­га, что пред­на­зна­че­но уча­ст­во­вать в тво­ре­нии. В нём об­ра­зу­ют­ся два по­лю­са тво­ре­ния, в результате чего всё рас­па­да­ет­ся на про­ти­во­по­лож­ные сущ­но­сти. Та­ким об­ра­зом, по­яв­ле­нию но­во­го тво­ре­ния пред­ше­ст­ву­ет об­на­же­ние про­ти­во­по­лож­ных на­чал, соз­даю­щих по­ле твор­че­ско­го на­пря­же­ния.

Об­ра­тим взор в ту глу­би­ну Бо­же­ст­вен­но­го Я, в ко­то­рой при­ня­то ре­ше­ние о тво­ре­нии и в ко­то­рой осу­ще­ст­ви­лись пер­вич­ные им­пуль­сы, да­же предым­пуль­сы тво­ре­ния, в сфе­ру всех пред­на­чал, она же и есть са­моё на­ча­ло. Бог тво­рит в Се­бе и из Се­бя, но то, че­го ни­ко­гда и ни­где не бы­ло, – в этом сущ­ность твор­че­ст­ва, ко­то­рою на­де­лил его Тво­рец. И здесь воз­ни­ка­ет ан­ти­но­мия, про­ти­во­ре­чие или па­ра­докс тво­ре­ния: в Бо­же­ст­вен­ной при­ро­де есть всё, но, с дру­гой сто­ро­ны, в ней тво­рит­ся то, че­го ещё не бы­ло. Как Бог тво­рит из ни­че­го и в то же вре­мя в Се­бе и из Се­бя?

Тра­ги­че­ская диа­лек­ти­ка этой про­бле­мы и ле­жит в ос­но­ве Божь­е­го тво­ре­ния, и сви­де­тель­ст­во это­го тра­гиз­ма – Бо­жие Рас­пя­тие. В то мгно­ве­ние, ко­гда Тво­рец ре­ша­ет соз­дать не­что ни­ко­гда не быв­шее, в не­драх Бо­жи­их про­ис­хо­дит пер­вич­ная твор­че­ская по­ля­ри­за­ция. То, чем всё долж­но стать, то есть за­дан­ный иде­ал, цель тво­ре­ния – про­ти­во­пос­тав­ля­ет­ся то­му в при­ро­де Бо­жи­ей, что долж­но стать иным. На­лич­ная при­ро­да по от­но­ше­нию к но­во­му бы­тию ока­зы­ва­ет­ся ни­чем, не­бы­ти­ем; ибо она ещё толь­ко долж­на на­чать быть. Но то­го, чем всё долж­но стать, в бы­тии ещё нет, а всё ос­таль­ное – есть. С од­ной сто­ро­ны, ни­что ещё, а с дру­гой – ни­что уже. Это пер­вич­ное твор­че­ское про­ти­во­пос­тав­ле­ние и есть на­ча­ло твор­че­ст­ва и тво­ре­ния.

Как в при­ро­де Бо­га что-то мо­жет быть час­тич­ным, не­дос­та­точ­ным или да­же не­бы­тий­ным, ко­гда по оп­ре­де­ле­нию Бо­же­ст­вен­ное есть са­ма пол­но­та? Ни­ка­кие ра­цио­наль­ные ка­те­го­рии не ох­ва­ты­ва­ют не­из­ре­чен­ных глу­бин Бо­жи­их. Но мы мо­жем ис­хо­дить из на­чаль­но­го эк­зи­стен­ци­аль­но­го фак­та, из опы­та Тво­ре­ния-Са­мо­рас­пя­тия Бо­га, яв­лен­но­го нам в об­ра­зе Ии­су­са Хри­ста и в от­кро­ве­нии Свя­той Трои­цы.

Бог тво­рит в Се­бе и из Се­бя, воз­же­лав все­объ­ем­лю­щую пол­но­ту Соб­ст­вен­ной при­ро­ды на­де­лить но­вым ка­че­ст­вом. Сам Бог в Сво­ей при­ро­де, то есть в том, что есть, вы­чле­ня­ет то, что долж­но стать иным. И хо­тя оно есть в своём про­шлом, его нет по от­но­ше­нию к то­му, чем оно долж­но стать. В от­но­ше­нии к то­му, что долж­но быть, всё, что есть, яв­ля­ет­ся аморф­ной мас­сой, по­тен­ци­ей, ма­те­ри­ей. Это – ни­что. Причём оно ни­что не из­на­чаль­но, но по­то­му, что перестаёт быть са­мим со­бою с мо­мен­та про­ти­во­пос­тав­ле­ния его но­вой за­дан­но­сти. Те­перь сфера ничто уже есть толь­ко в свя­зи с тем, чем всё долж­но быть – не­бом, как его иное, его ма­те­рия – зем­ля. Оно есть ни­что прин­ци­пи­аль­но и не­за­ви­си­мо от то­го, ка­ким бы оно ни яв­ля­лось са­мо в се­бе.

Итак, с об­на­же­ни­ем не­ба и зем­ли яви­лась, с од­ной сто­ро­ны, за­ду­ман­ная Бо­гом но­виз­на, то, че­го ещё не бы­ло и что ока­зы­ва­ет­ся по от­но­ше­нию к то­му, что бы­ло, но­вой за­дан­но­стью, це­лью. Зна­чит, с дру­гой сто­ро­ны, то, что бы­ло, вне за­ви­си­мо­сти от то­го, ка­ко­во оно са­мо по се­бе, по от­но­ше­нию к но­во­му ока­зы­ва­ет­ся не­упо­ря­до­чен­ной мас­сой. Всё ста­рое яв­ля­ет не­уст­рой­ст­во, не­упо­ря­до­чен­ность, бес­смыс­лен­ность са­мо по се­бе по от­но­ше­нию к но­виз­не и потому является по су­ти ни­чем. Из это­го сла­га­ет­ся инерт­ная мас­са – ха­ос зем­ли, то есть сфе­ра то­го, что ещё не есть что-ли­бо оп­ре­де­лён­ное.

Всё это не оз­на­ча­ет, что при­ро­да Бо­га оп­ре­де­ля­ет­ся свой­ст­ва­ми не­дос­та­точ­но­сти. Бог ни­чем вне Его во­ли неоп­ре­де­ля­ем. Но по во­ле Твор­ца в глу­би­нах Его при­ро­ды про­изош­ли не­ко­то­рые про­цес­сы, по­сле­до­ва­тель­ность и ра­зум­ность ко­то­рых от­ра­же­ны в строе на­ше­го ми­ро­зда­ния. По не­му мы мо­жем су­дить о том, что но­вый по­ря­док по от­но­ше­нию к се­бе яв­но пред­по­ла­га­ет не­упо­ря­до­чен­ность, но­вый смысл воз­мо­жен толь­ко по от­но­ше­нию к бес­смыс­лию. Ес­ли Бо­гом за­ду­ма­но что-то в Се­бе пре­об­ра­зо­вать в но­вое ка­че­ст­во, то по от­но­ше­нию к не­му всё ста­рое, ка­ко­во оно ни бы­ло бы са­мо по се­бе, ока­зы­ва­ет­ся го­лой по­тен­ци­ей, в ко­то­рую бу­дет внесён но­вый смысл.

Пер­во­об­раз­ный мир не­ба, в про­ти­во­пос­тав­ле­ние бес­смыс­лен­но­му хао­су зем­ли, оли­це­тво­ря­ет со­бой то, чем все долж­но стать по су­ти, вби­ра­ет в се­бя за­дан­но­сти, смыс­лы, на­зна­че­ния в их иде­аль­ном, то есть не­во­пло­щен­ном ас­пек­те. Мир идей Пла­то­на от­ра­жа­ет фор­маль­ный, струк­тур­ный, то есть чис­то иде­аль­ный ас­пект не­бес­ной пер­во­об­раз­но­сти. Ан­гель­ские сфе­ры хри­сти­ан­ско­го пре­да­ния вы­ра­жа­ют пер­со­на­ли­сти­че­скую на­пол­нен­ность то­го же пер­во­об­раз­но­го ми­ра.

Всё это в при­ро­де Бо­жи­ей, но, оче­вид­но, не рас­про­стра­не­но на всю её пол­но­ту, а со­сре­до­то­че­но в не­ко­ем ло­не тво­ре­ния. По­это­му оно внут­ри Бо­же­ст­вен­ной при­ро­ды, не­по­сред­ст­вен­но вне­дре­но в неё, но не оп­ре­де­ля­ет её сущ­но­сти, а оп­ре­де­ляе­мо ею.

Таким бразом, та часть при­ро­ды Бо­жи­ей, ко­то­рая вы­де­ля­ет­ся к но­во­му тво­ре­нию в на­ча­ле – ло­но Божьего тво­ре­ния – раз­де­ля­ет­ся и рас­ще­п­ля­ет­ся на два по­лю­са: не­бо и зем­лю. Раз­де­ля­ет­ся Твор­цом про­ви­ден­ци­аль­но, но рас­ще­п­ля­ет­ся внут­ри са­мой вет­хой при­ро­ды и по­то­му бо­лез­нен­но и тра­гич­но в са­мой се­бе. Эта изначальная тра­гич­ность тво­ре­ния от­зы­ва­ет­ся на со­стоя­нии Са­мо­го Твор­ца, и по­то­му ро­ж­де­ние Но­во­го Бы­тия есть му­ка и боль Са­мо­го Бо­га – Са­мо­рас­пя­тие Твор­ца.

Не­бо и зем­ля из­на­чаль­но и аб­со­лют­но про­ти­во­сто­ят друг дру­гу. Это – два по­лю­са или цен­тра, вы­де­лив­шие­ся в Са­мом Твор­це, и в то же вре­мя то, что соз­да­но в ос­но­ва­нии, то есть при­зва­но к еди­не­нию. Это явив­шая­ся в Бо­ге ак­тив­ная, тво­ря­щая сфе­ра, и то иное в нём, что при­зва­но к пре­об­ра­же­нию.

Все­мо­гу­ще­ст­во Бо­га бес­пре­дель­но. Он мо­жет не толь­ко быть пол­ным, но и ощу­тить неполноту в своём Бы­тии, не ста­но­вясь при этом не­дос­та­точ­ным и не ог­ра­ни­чи­ва­ясь. Ума­ле­ние Бо­га по Соб­ст­вен­ной Его во­ле не ума­ля­ет Его Бо­же­ст­вен­но­го дос­то­ин­ст­ва.

Что-то в Бо­ге бы­ло иным и бы­ло при­зва­но стать та­ко­вым, ка­ким оно долж­но быть. Сам Бог ре­шил стать дру­гим, и, воз­же­лав это­го, Он по­ро­дил в Се­бе об­раз же­лае­мо­го, и, с дру­гой сто­ро­ны, вы­де­лил то в Се­бе, что долж­но бу­дет под­вер­же­но из­ме­не­нию. Эта рас­ще­п­лён­ность быв­ше­го (не­бы­тия) и бу­ду­ще­го (пре­об­ра­жен­но­го бы­тия) в Бо­ге от­ра­же­на в на­шем ми­ре в том, что нуж­но пре­одо­леть, и в том, к че­му долж­но стре­мить­ся.

Итак, в до­ми­ро­вом эо­не пред­ста­ли в Бо­ге пред­веч­ные «что-то» и «не­что» (ни­что), то, что ста­ло тем, чем всё долж­но стать.

ПЕРВЫЕ ПОПЫТКИ ОБЪЕДИНЕНИЯ РПЦ И РПЦЗ

Выступление на Синоде РПЦЗ. Нью-Йорк. 1990 год

В девяностом году меня (как издателя журнала русской христианской культуры «Выбор», лидера Российского Христианского демократического движения) пригласили в Нью-Йорк выступить на заседании Синода Русской Православной Церкви за рубежом. Я рассказывал о начавшемся духовном возрождении в России. Но главным был вопрос о приходах Зарубежной Церкви в России. Говорил, что открытие параллельных приходов объективно никак не мотивировано: ни церковно-канонически, ни историей Церкви в России и за рубежом, ни современной ситуацией. Владыки вежливо выслушали, но возразили единогласно и как прописную истину: Церковь в России ещё и не Церковь, а филиал КГБ, а власть – полностью коммунистическая. Поэтому открывать приходы необходимо для возрождения православия в России.

Летом девяностого года встречался в Нью-Йорке с митрополитом Виталием – главой Русской Зарубежной Церкви. Присутствующий священник Глеб Якунин яростно убеждал владыку Виталия активно открывать приходы Зарубежной Церкви в СССР: Московская Патриархия – давно уже не Церковь, ибо всё её руководство – агенты КГБ. Я с этим не мог согласиться категорически и убеждал, что открывать параллельные приходы в России нельзя, прежде всего потому, что по опыту истории известно: разделить и расколоть что-либо легко, а воссоединить впоследствии очень трудно. Православные приходы разных юрисдикций создают нездоровую атмосферу соперничества, дрязг, провинившиеся священнослужители получают возможность избежать санкций священноначалия, перейдя в соседнюю юрисдикцию. Кроме того, раскол создаёт благоприятные возможности для режима государственного атеизма разлагать церковную организацию и усугублять раскол, инфильтрируя агентов к зарубежникам.

 Высказался я и о послании митрополита Виталия, по которому при переходе приходов Московской Патриархии в юрисдикцию Зарубежной Церкви все прихожане должны коленопреклоненно каяться перед иерархом Зарубежной Церкви. Было бы понятно, если бы представитель Зарубежной Церкви призывал покаяться обе стороны: православные за рубежом во многом сохранили чистоту предания, но только благодаря тому, что покинули поле российской брани с богоборчеством; мы в России многое утеряли, но сохранили остатки веры в пасти «красного дракона». Но владыка Виталий ухватился за «свидетельства» о. Глеба Якунина и ответил очень резко: это мы здесь в пасти дракона, ибо боремся с различными ересями, в том числе с булгаковщиной, шмемановщиной; но только мы знаем, как правильно славить Бога. Радикально, как о непростительных смертных грехах, а не вынужденных исторически изживаемых компромиссах, было сказано и о сергианстве, и об экуменизме. Московская Патриархия была характеризована по Якунину – это не Церковь, а отдел КГБ. Стало ясно, что раскол непреодолим, пока у руководства Зарубежной Церкви остаются люди, пронизанные гордыней и, вместе с тем, вполне суетными мирскими пристрастиями: они ведь действительно ждали, что православный народ в России покается перед ними и пригласит въехать в кремлевские соборы.

С митрополитом Виталием и архиепископом Илларионом, – ныне митрополит, глава РПЦЗ. 1990 год.

Следующую попытку как-то повлиять на ретроградную позицию руководства Зарубежной Церкви я предпринял вскоре после августа 1991 года. На волне успехов РХДД по раскрепощению религиозной жизни в стране осенью 1991 года мы попытались проявить инициативу по объединению Русских Церквей. Нам как народным депутатам России удалось убедить Ельцина в исторической важности церковного объединения и его возможной исторической роли. Президент уполномочил председателя Комитета Верховного Совета РФ по свободе совести и меня как председателя подкомитета ВС вступить в качестве посредников в переговоры – сначала с руководством Зарубежной Церкви.

С архиепископом (ныне митрополит – глава РПЦЗ) Илларионом в монастыре РПЦЗ в Джорданвилле. 1990 год.

 Я позвонил митрополиту Виталию в Нью-Йорк и подробно рассказал об инициативе российского президента (которая была сформулирована нами же) о посредничестве в воссоединении Церквей, предложил, чтобы мы – руководители Комитета – приехали в Нью-Йорк для предварительного обмена мнениями. Моими аргументами были – и крах коммунистического режима в России, и принятие законов, предоставивших Церкви свободу, и необходимость объединения всех сил страны и зарубежья в тяжелейшей работе по возрождению России. Надо сказать, что первая реакция владыки Виталия была вполне благожелательная. Он живо заинтересовался постановкой проблемы, не исключал подобный подход, задавал много вопросов, попросил перезвонить через два дня. Но через несколько дней со мной говорил уже другой человек – и по тону, и по содержанию. Мне было сказано, что в России ничего не изменилось, у власти находятся перекрашенные коммунисты, в руководстве же Патриархии – агенты КГБ, поэтому в настоящее время Зарубежной Церкви не с кем вести переговоры в России. Конечно, была в его словах и доля горькой правды, но по большому счёту это был голос всё той же гордыни. Мои аргументы о том, что нам – небольшой группе православных и антикоммунистов в Российском парламенте – удалось многое сделать, что говорит об изменении ситуации в России, в которой уже сейчас есть возможности для христианского делания, – не возымели действия. Я понял, что проблемы воссоединения можно обсуждать только со следующим поколением иерархов Русской Зарубежной Церкви. Что и подтвердилось впоследствии воссоединением Русских Церквей.

Вместе с тем, пытаясь актуализировать проблему воссоединение Церквей, в ноябре 1991 года мы с Глебом Анищенко обратились к иерархам Московской Патриархии и Русской Зарубежной Церкви.

ОБРАЩЕНИЕ

ПО ПОВОДУ ВЗАИМООТНОШЕНИЙ

МЕЖДУ ДВУМЯ ЧАСТЯМИ РУССКОЙ ЦЕРКВИ

Нас побуждает сделать это обращение не гордыня и стремление поучать иерархов, не политические мотивы, а боль и тревога чад Русской Церкви за её судьбу. Мы чувствуем, что раны, нанесённые Церкви богоборческими силами, проходят и через наши сердца.

И, может быть, самой страшной из этих ран является разделение на разные юрисдикции. В прежние годы это воспринималось как насильственный акт, произведённый над Церковью безбожной властью. Сейчас, когда давление этой власти ослабло, а в некоторых областях вообще исчезло, проблема приобретает внутрицерковное значение.

Между тем, изменения, происшедшие в последнее время в Московской Патриархии открывают, как нам кажется, прямой путь к разрешению основных противоречий между двумя юрисдикциями. Осталось всего несколько шагов для снятия разногласий по поводу прославления новомучеников, выражения церковной позиции по отношению к «Декларации» 1927 года, в вопросе об обрядовой стороне крещения. Представляется возможным найти компромисс и по поводу участия Русской Церкви в экуменическом движении. Что же касается покаяния в прошлых грехах, о котором говорит Зарубежная Церковь, то приемлемым для всех могло бы стать общецерковное покаяние объединившейся Русской Церкви. 

 Глеб Анищенко

Однако, не смотря на все эти, казалось бы, объективные предпосылки, никакого реального движения навстречу друг другу двух юрисдикций, увы, не наблюдается. Наоборот, разделение заходит всё дальше, вплоть до открытых столкновений.

Большинство представителей обеих сторон стараются, как правило, избегать слова «раскол». Но, думается, это происходит не от того, что они не видят зловещих признаков, а от страха перед тем, что раскол может стать реальностью. История Русского Православия должна бы выработать у нас антираскольный инстинкт: ведь в конце ХХ-го века ещё и приблизительно не изжиты последствия раскола века XVII-го, имевшего столь ужасающее влияние на судьбу Церкви и страны. И в самом деле страшно подумать, что мы находимся на пороге нового раскола. Но, как это ни прискорбно, действительность именно такова.

Увы, обе юрисдикции делают шаги по этому опасному пути. Зарубежная Церковь, например, открывает свои приходы в России – и в одной епархии оказывается два епископа. Московская Патриархия вновь прославляет святых, уже кананонизированных Зарубежной Церковью. Всё эти признаки того, что речь начинает идти не о двух частях одной Церкви, а о двух разных Церквах.

Нельзя думать, что если расчленить единый организм, то жизнь сохранится в какой-то его части. Так же нельзя представить, что одна из юрисдикций продемонстрирует своё преимущество перед другой, и все люди перейдут из «плохой» в «хорошую». Или же, что одна юрисдикция «вразумит» другую. Зная нынешнее состояние нашей паствы, можно с уверенностью сказать, что церковный народ в большинстве своём не сможет, да и не захочет разбираться в юрисдикционных тонкостях. Он сделает выбор, руководствуясь субъективными факторами. Всё  будет зависеть от того, кому какой священник больше понравился или какой храм находится ближе к дому. Но, совершив выбор по этим внешним признакам, люди уже будут отстаивать своего батюшку и свой храм, противопоставляя их соседям из иной юрисдикции. Со временем на это неизбежно должны будут наслоиться некоторые обрядовые различия, и раскол окончательно оформится, перейдя в каноническую сферу. Причём, исторический опыт показывает, что раскол никогда не разбивает Церковь на две части: осколки летят во все стороны. Уже сейчас начинает появляться всё больше «богородичных центров», неканонических ответвлений Катакомбной Церкви, Православно-католических общин и т.д.

Упаси нас, Господи, от того, чтобы и в дальнейшем события продолжали развиваться подобным образом! Сейчас, как нам кажется, наступил решающий, а может быть, и последний момент для того, чтоб переориентировать ход их развития. К этому есть внешний формальный повод. Российское правительство готовится издать постановление о возвращении отнятого церковного имущества, в том числе храмов, их исконным владельцам. И тут встают серьёзнейшие проблемы.

Одним из вариантов является передача зданий в собственность каждой общины. Это может быть приемлемым для ряда религий, но явится губительным для Православной Церкви, так как неизбежно разорвёт её единое тело на отдельные куски. Кроме того, здесь есть и неразрешимые практические трудности. Ведь получив в собственность православный храм, община может перейти в другое вероисповедание, религию или заняться деятельностью, для которой религия является лишь внешним прикрытием. Как государственный орган может определить «степень православности»?

Несомненно, что единственным выходом тут является передача зданий централизованным религиозным объединениям (для тех религий, где таковые существуют). Но тут и встаёт вопрос о двух (если не трёх) юрисдикциях внутри Русской Православной Церкви. Христианская мораль и принципы правового государства в равной мере требуют, чтобы обе юрисдикции были признаны законными правопреемниками дореволюционной Русской Церкви. Ведь разделение и отторжение от материальных ценностей произошло под воздействием преступных, внешних по отношению к Церкви сил. Если два владели одним домом, а потом бандиты избили одного и прогнали другого, то надо ли спрашивать, как справедливо решить имущественный вопрос между их наследниками? возвращение изъятой церковной собственности исконным владельцам мы должны воспринимать как акт покаяния со стороны государства. Таким же покаянным актом должно стать и возвращение имущественных прав тем, кто был насильно изгнан из страны.

Гораздо более сложным является вопрос о том, как этот принцип воплотить в реальную жизнь. Поделить всё на две равные части? Или отдать тому, кто первым успел попросить? Наивным и неправильным будет любое решение любого государственного органа, так как он будет вынужден вторгаться в область внутрицерковных отношений. Трудно даже вообразить, из каких принципов должен будет исходить судья или чиновник, решающий вопрос о передаче имущества одной из общин двух разных юрисдикций.

Церковь не имеет права отдавать жизненно важный для себя вопрос на решение ещё недавно враждебного, а сейчас нейтрального по отношению к религии государства. Единственный выход состоит в том, чтобы Церковь сама попыталась разобраться во внутренних проблемах и лишь осведомила о своём решении соответствующие государственные органы.

Первым шагом на этом пути могло бы стать создание согласительной комиссии по вопросу о церковном имуществе, состоящей из клириков и мирян, полномочно представляющих обе юрисдикции. Это приблизило бы нас не только к решению проблемы собственности. Комиссия могла бы стать зачатком предсоборного совещания. Могла бы начаться работа по подготовке Собора, который восстановил бы целостность Русской Церкви.

В ситуации страшного кризиса, длящегося уже много десятилетий, мы должны призвать на помощь христианскую терпимость, любовь, мудрость, сделать шаги навстречу друг другу и соединиться во имя Христа.

В.В. Аксючиц – сопредседатель Думы РХДД. Народный депутат РСФСР

Г.А. Анищенко – сопредседатель Думы РХДД, гл. редактор газеты «Путь»